— Не говорите мне об отце!
— Хорошо, а сестра, жена? Вы и от них уходите?
Волна возбуждения спала, и Федя вяло сказал:
— Не знаю…
— Зачем же тогда эти крайности? Выпишем вас, поживете среди родных, а там, может, и уходить не захочется! Только не пейте. Это яд для вас, — доктор внушительно посмотрел на Федю.
Федя почувствовал, что приступ отчаянья миновал и к нему медленно возвращается привычное равнодушие ко всему на свете. «Домой так домой», — подумал он и стал собирать вещи.
Алексей Степанович не ожидал, что будет так волноваться. Его слишком отягощали заботы о будущем устройстве сына, чтобы поддаться настроению минуты, но минута оказалась такой волнующей и острой, что заставила забыть и о прошлом, и о будущем, и Алексей Степанович лишь расхаживал большими шагами по больничному покою, то и дело поднося к носу цветы и от полного смятения не ощущая никакого запаха. «Люблю его, стервеца! Ах, Федька, Федька! Бандит из бандитов, а все равно люблю!» — подумал он, как бы подводя прежние чувства к Феде под свое нынешнее отношение к нему. Собственное великодушие растрогало его, и Алексей Степанович готов был забыть обиды, скопленные за годы глухой, молчаливой вражды с сыном, и с этой минуты начать относиться к нему по-новому. Ему грезилась идиллическая картина домашнего мира, трогательной и нежной дружбы между отцом и детьми, и он был уверен, что Федя, отделенный от него больничными стенами, испытывает сейчас то же самое.
Больничный покой наполнялся народом. Посетители ждали ответа на записки, нянечка с двухъярусной тележкой принимала передачи, и Алексей Степанович с чувством невольного превосходства разглядывал толпившихся вокруг людей, словно для него самого уже миновал период неуверенности и сомнений, и он мог спокойно смотреть в будущее. Он издали позвал Лизу, делая ей нетерпеливые знаки, как будто ему хотелось сообщить дочери только что узнанную новость, но когда Лиза подошла, лишь крепко обнял ее и притянул к себе.
— Что ты? — спросила она, не понимая промелькнувшего в глазах отца выражения.
— Вот тут стоял, и знаешь… у нас все может быть иначе. Я уверен. Должен же он уразуметь наконец, что в семье у него нет врагов, что его любят, любят! Ведь мы можем жить по-человечески!
Вместо того чтобы вдуматься в его слова, Лиза придирчиво оглядывала его костюм.
— Дай поправлю шарф…
Алексей Степанович чуть-чуть наклонился.
— Ты не согласна?
— Напрасно ты скрыл от Лены, когда он выписывается. Было бы лучше, если бы и она пришла. Стыдно делать вид, будто мы ему нужнее всего.
— О Елене не беспокойся. Кстати… — Алексей Степанович отодвинул стоявшую на подоконнике кадку с цветами в показал рукою в окно.
Лиза увидела, как у больничных ворот остановилось такси, из него выскочила Елена и, прижимая к груди букетик, бросилась к главному корпусу.
— Пожалуйста, радуйся…
Он пожал плечами в знак того, что не испытывает ни малейшего желания присоединиться к радости дочери.
— Что ж, прекрасно… Я рада, — выдавила из себя Лиза, теряя последнюю уверенность в том, что она действительно ждала появления Елены.
— М-да… — Алексей Степанович и сам чувствовал себя не в своей тарелке.
— Кто к Борщеву? К Борщеву есть? — громко спросила медсестра, обращаясь к посетителям.
Алексей Степанович вздрогнул.
— Мы… А что такое?
Они с Лизой подошли поближе.
— Вот документы, справка и выписка.
Алексей Степанович взял бумаги.
— А сам он скоро?
— Уже оделся. Сейчас.
Алексей Степанович удовлетворенно кивнул с видом человека, для которого несколько минут ожидания могут быть лишь приятным развлечением, и вдруг почувствовал, что совершенно не готов к тому, к чему так долго готовился. Его словно выпустили на сцену не успевшим загримироваться. На покатом лбу Алексея Степановича выступила испарина, а на левом виске вспухла и запульсировала жилка. Оглядев себя снизу доверху, он с беспокойством обнаружил, что о мокрых ботинок натекло на пол, стал зачем-то затаптывать лужицу под ногами и искать в карманах перчатки, как будто они сейчас были ему нужнее всего.
— Федя! — воскликнул он сорвавшимся на женский дискант голосом и бросился к сыну, торопясь скорее обнять его и спрятать ото всех свое лицо, выдававшее паническое волнение. — Феденька! Мальчик!
Он произносил слова, которых сын от него никогда не слышал, и боялся взглянуть на Федю, не находя в себе достаточно сил, чтобы подтвердить эти слова таким же искренним взглядом.