Мика Степанов был самым тихим из всех смутьянов, В отличие от Левы Борисоглебского, он не коллекционировал бронзу, и жизнь его складывалась буднично. Мать работала уборщицей в метро, а жили они в девятиэтажной блочной коробке, неподалеку от метро «Динамо». Рядом был стадион и аэровокзал, поэтому в метро чаще всего встречались приезжие с чемоданами и болельщики футбола. Многих болельщиков Мика узнавал в лицо, привыкнув к ним так же, как к скамейкам Тимирязевского парка и глухим заборам Боткинской больницы, куда они мальчишками лазали за пузырьками, пустыми ампулами и коробками из-под лекарств. Все было привычным и дома: газовая колонка над ванной, банки с помидорами на балконе и нашатырный запах химического завода, на котором работал отец. Вечерами у них вечно гудела стиральная машина (мать даже простыни не отдавала в прачечную), и дни сливались в бесконечный однообразный день. Отец часто приходил навеселе, ловил шапчонкой крючок вешалки, ругался и топал ногами, а сестренки прятались от него по углам. Все это должно было ожесточить Мику, сделать из него злого волчонка, постоянно готового кусаться и царапаться, но этого не случилось. Загулявшего родителя он сам раздевал, стаскивал с него ботинки, укладывал в кровать. Многим казалось неестественным поведение Мики, и они с недоверием наблюдали за тем, как он целыми днями возится с сестренками, помогает матери стирать и выкручивать белье, а иногда убирает за нее в метро. Для него же это было совершенно естественно, и лишь временами его охватывало такое отчаянье, злость и обида, что даже отец не решался к нему подступиться. Мика кричал на весь дом, что ненавидит отца, что отец погубил их семью, что он измучил мать и детей. Мика пинал ногами его вещи и набрасывался на отца с кулаками. Тихий Мика все же оставался смутьяном, и когда в нем пробуждалась необузданная строптивость, справиться с ним было трудно.
Изгнанный с дачи Алексея Степановича, Мика не захотел остаться с Левой и долго бродил один по лесу, пока не наткнулся на Алену.
— А, храбрый заяц! — сказала она с неестественной веселостью, поспешно вытирая слезы. — А я думаю, кто это ломится сквозь кусты! Переживаешь?
— Глупо все получилось, — неохотно ответил Мика. — Мне теперь крышка. Борщ не простит.
Только что говорившая с Микой оживленным и веселым тоном, Алена вдруг замолчала и тупо уставилась в ствол Дуба.
— Что с тобой? — Мика с опаской коснулся ее локтя. — Ты слышишь?
— Я слышу, слышу, — сказала она, продолжая смотреть в ту же точку.
— Что ты там увидела?
— Я?! Я вдруг почувствовала, а что, если… и это показалось так реально…
Алена зябко поежилась, обхватив себя за локти.
— Ты о чем? Колпакова, ты случайно не офонарела?!
— Я теоретически, ты не бойся.
— Ты хотя бы записку оставь: «Прошу никого не винить» — и прочее. А то ведь по судам затаскают.
— Нет, я другое напишу. Пусть и они помучаются. — Алена прислонилась лицом к стволу дуба.
— Это ты о ком? О Машкове?
Алена глухо застонала, кусая зубами кору и выплевывая ее.
— Пойдем, — сказал Мика и потянул ее за рукав.
Алена с бешеной силой выдернула руку:
— Отцепись!
— Дуреха, я отведу тебя.
Мика попытался отлепить ее от дерева, но Алена оттолкнула его так, что он упал на землю.