— Сооружаем, — не слишком любезно ответил отец.
— Похвально, похвально, — одобрил дядя Витя, но его похвала не вызвала в отце никакого энтузиазма.
— А, собственно, что?!
— Да дельце одно пустяковое, — дядя Витя преувеличенно изображал смущение (шапку ломал). — Сарайчик тут… Не посодействуете?!
Он интимно привлек меня к себе, словно и я был посвящен в его планы.
— Сарайчик? Что за чепуха!
Отец подозрительно оглядел соседа.
— Капустку держать, огурчики, — дядя Витя жестикулировал, словно оглаживая невидимый глазу круглый мягкий предмет.
Я невольно отстранился от дяди Вити.
— Сарайчик с погребом. Похлопочите…
— Я?! — отец решил, что его с кем-то спутали.
— По-соседски, — добавил дядя Витя просительно и снова привлек меня к себе.
Я силой — отчаянным рывком — отклонился.
— Похлопочите за инвалида, — сказал дядя Витя, как будто и мое движение было порывом, доносящим до отца его просьбу.
— Чепуха какая-то, — отец безнадежно озирался по сторонам.
— Ясно, — насупился инвалид, — мы Духины, а не Томберги. Мы для вас люди неинтересные…
— Убирайтесь, — проговорил отец, бледнея. — Убирайтесь вон и запомните…
— Запомним, — пообещал дядя Витя.
Мать с отцом стали чаще ссориться. Я слышал из-за двери их резкие голоса, отец упрекал мать, что она не служит и почти не занимается домом («Вечно в халате, вечно у зеркала!»), а мать отвечала, что жене крупного начальника нелепо уподобляться домработнице. «Кто тебе это внушил?! Духины?! — бушевал отец. — Я рядовой директор завода, у меня такие же права, как у всех!» Но мать гранд-дамой восседала в «эмке», возившей ее по портнихам, и когда отец пробовал ее укорять, парировала: «А к тому же жена у тебя русская красавица!»
Вечером нас навещали Томберги, старинные знакомые отца. Старик Томберг — седой, с всклокоченной гривой, в профессорском пенсне — грел руки на изразцах белой печки, пел под гитару и подбрасывал меня на худых коленях: «Мы конница Буденного, идем в поход…»
Он знал, что я помешан на лошадях…
Томберг работал в системе отца, внезапно им заинтересовалась милиция. Его жена была встревоженна и молчалива и однажды призналась отцу: «С нами многие перестали здороваться». — «Чепуха… Недоразумение», — успокаивал ее отец, мать же при ее появлении исчезала в другой комнате: «Извините, Ванюше спать…»
Наскоро раздев меня, она брала книгу и листала ее у ночника до тех пор, пока жена Томберга не начинала собираться. Уже одетая, она испуганно заглядывала к матери: «Я попрощаться…» — и мать учтиво кивала ей, заслоняя меня от света.
После ухода жены Томберга в комнату врывался отец:
— Черт знает… Это мои друзья, оба прекрасные люди! Они же все видят!
— Не кричи, разбудишь… — мать поправляла на мне одеяло.
— Безобразие, из-за какой-то ошибки! Раньше ты не избегала их!
— А теперь избегаю, и лучше б они вообще здесь не появлялись!
— Я знаю — это все Духины! Надоели они мне! Надоели! — шепотом кричал отец.
— А мне надоели твои Томберги, — говорила мать.
Когда мать снова послала меня за солью, я понял, что час настал. Отца дома не было, никто не мог осудить меня, и я лихорадочно придумывал, что сказать дяде Вите. Вот я войду… попрошу… и он извлечет из темного угла божественную лошадку… я вскарабкаюсь… схвачусь за гриву… и… и…
— А, Ванюша, — сказал дядя Витя осклабившись. — Входи, входи… Что, опять соли не запасли?!
Он был очень ласков со мной. Я облизал пересохшие губы:
— Дядя Витя…
— Что, родимец?
— Дядя Витя, можно я?!
— К станку?! Давай забирайся… Он подставил мне табуретку.
— Жми на рычаг… Р-раз! Р-раз!
Стали вываливаться отштампованные заклепки.
— Ванюша, а папа твой, что ж он, в отъезде? — под лязг станка спросил дядя Витя.
— Папа? Он уехал… — ответил я, будто бы поглощенный заклепками.
— Значит, в ссоре родители?
Я отпустил рычаг.
— Нет, просто…
— Родной ты мой, просто так от законной жены не бегают! Ты большой, соображать должен! Сбежал папаня твой! Вот вкатить бы ему по служебной линии!
Я сжался.
— Не понимаю, как вы с матерью не догадаетесь! По служебной линии надо! Бумажечку…
Я с жалостью взглянул на лошадку, стиснул зубы и промолчал.
— Клепай, клепай! Что ж ты! — спохватился дядя Витя, и я отчаянно взнуздал его инвалидный станок.
После разговора с дядей Витей я стал замечать, что в семье творится неладное. Оказывается, отец уехал не куда-нибудь, а к Томбергам, — уехал с вещами после того, как в очередной раз поссорился с матерью. Мать же надела бархатное выходное платье, нитку жемчуга, шляпку с вуалью, скрывавшей заплаканные глаза, и поехала к отцу на завод. Вернувшись, она сказала: «Ничего, теперь одумается…» Тогда я понял, что надо спешить.