— Преториус?!! — выдохнул я немыми губами.
Паша недоуменно пожал плечами: он не знал о Преториусе.
— Ну вот, — сказал он, кончив играть. — Должно быть, скучно?
Я замер, словно оледенев, но затем, постепенно оттаивая, произнес:
— Но ведь это совсем не монументально…
Меня измучили эти две страницы. Я принимался писать их снова и снова, призывая на помощь былое умение, понукая себя, словно тупого, упрямого вола, но рука была мертвой, и перо не двигалось. Каждый день звонил Боголюбов и спрашивал, почему я не сдаю партитуру. «Время, время!» — гремел он в трубку.
Чтобы подбодрить меня, он признался по секрету, что есть негласное мнение жюри присудить мне первую премию. «Очень важно противопоставить вас вредному влиянию Мухина», — сказал он.
Я забыл о сне и еде, но бумага на пюпитре оставалась девственной. Я недоумевал, почему, написав столько страниц оратории, я неспособен вымучить эти — заколдованные — две?! И озноб прозрения проникал в меня: я вспоминал шедевр Паши, и собственная оратория казалась жалкой пачкотней, отвращающей своими размерами, словно болезненная полнота гиганта.
Я бросил свои потуги и, отключив телефон, ждал конца… конца назначенного срока.
И тут нагрянул Паша, в той же сорочке, в авоське гречневая крупа. Он оглядел мой каминный зал со следами бессонницы и бесплодных бдений и сказал тихо:
— Неси партитуру в жюри…
Я усмехнулся и качнул головой.
— Я все знаю, неси, — повторил Паша.
— Нет! — закричал я. — Я никогда ее не кончу… Не могу! Нет!
— Ну, хочешь, мы вместе?! — наивно предложил он.
Я отказался с достоинством честной бедности.
— Нет, спасибо…
— Тогда ты сам, а я… я могу варить тебе гречневую кашу.
Я улыбнулся.
— Спасибо, не надо.
— Что ж, прости… Из-за меня у тебя пропало столько работы!
«Если бы только работы…» — подумал я. Бедный Паша, он все мерил мерками творческой самоотдачи…
— Чепуха… Зато приятно будет вспомнить, — сказал я загадочно.
Моя оратория до сих пор лежит на самом дне стола, под квартетами и элегиями. Иногда я извлекаю ее на свет и мысленно проигрываю от начала до конца. Даже последние две страницы звучат в моем воображении, и мне странно, что когда-то я столько мучился над ними. И вот замолкают финальные аккорды, я слышу аплодисменты и крики «браво», мне чудится, что в зале овация, и тогда воспоминание о несозданном шедевре причиняет мне легкую боль.
Я в нее так и не влюбился…
Я гостил на Кавказе, у четы милых грузин. В Москве осталась жена, размеренный распорядок жизни, пасмурная мгла за окнами, здесь же стоял золотой и щедрый август. Мой хозяин Вано был пьяницей и художником, мы лазали по горам, шлепали по каменистым пыльным дорогам, босиком, с подвернутыми до колен штанинами, и я заражался страстью Вано живописать небо и камни, кричал, что бросаю музыку и поступаю к нему в подмастерья.
Я был не молод, но еще и не стар и — примета сего возрастного барьера — с эгоистической жадностью воспринимал жизнь.
И вот на городском базаре, раскинувшемся пестрым табором на площади, я заметил молодую особу, живописную, как таитянки Гогена: в длинной цыганской юбке, материя которой подозрительно напоминала оконную занавеску, в пробковых сандалиях и с причудливым перстнем на пальце. Она выбирала арбуз, он оказался слишком тяжелым, и я предложил ей свои услуги.
По кривой, взбирающейся в гору улочке я проводил ее до дачи. Она сказала, что приехала сюда в отпуск и снимает комнату.
— Вон там, под самой крышей, — она приподнялась на цыпочки, показывая мне, куда смотреть.
В зарослях инжира и грецкого ореха я увидел настежь раскрытое и заставленное цветами окно, уголок книги на подоконнике и спинку полосатого шезлонга.
— Я тоже сюда на месяц…
— В отпуск?
Я улыбнулся.
— Не совсем… У людей моего ремесла нет такой четкой градации.
— Господи, кто же вы?! — с юмористическим ужасом воскликнула она. — Международный авантюрист, шулер?!
— Всего лишь бедный композитор.
Она была заинтригована.
— А можно угостить маэстро арбузом?
— Пожалуйста, только не ждите, что я буду петь под гитару. Увы, я сочиняю серьезную музыку.
— Классику? — спросила она, и мы поднялись наверх.