«Уезжайте…»
А куда уезжать?
Весь проклятый октябрь Дед провалялся в бреду, в горячке болезни.
Может, это и к лучшему, как знать? Инфлюэнца отпустила, посчастливилось, а от пули случайной мог не уйти.
Но почему все рухнуло так внезапно?
Ведь совсем недавно, чуть ли не вчера, хозяйка квартиры, белокурая эстонка Лиза Федоровна, приносила Деду чудесный чай. Она деликатно стучала костяшками пальчиков в дверь, Дед деликатно прятал под газетой «Речь» номер залистанного «Журнала для всех», чуть ли не целиком посвященный разврату. Белокурая эстонка входила в комнату, ужасалась, прикладывала руки к груди: ах, на улицах неспокойно, ах, там поминают поджигателей, дым. Когда Дед (слабый после болезни) вышел в город, на плоских проспектах и площадях действительно клубился горчащий дым, несло влажным туманом с реки, неожиданный выстрел сметал толпу с Невского, но уже через пять-шесть минут проспект вновь оживал. А давно ли в бесшумном черном автомобиле, строго прикладывая руку к лакированному козырьку, следовал по Невскому сам государь? Куда все исчезло? Почему с балкона кричит в густую толпу грубый человек с прической кучера, почему его с таким вниманием и ужасом слушают дамы в шляпках?
«Уезжайте в Пермь».
Ах да! — понял все-таки.
В Перми отделение университета.
Александра Александровича заметно пошатывало. Кривилось страшное, будто дымное, заснеженное лицо. «Люди редко бывают людьми. Люди, они чаще как обезьяны — коротконогие, злые».
Дед согласно кивал.
Вон как сечет снегом коротконогих и злых.
Вон как мощно жизнь требует главного строительного материала — грязи.
А разве лучше будет в Перми? Разве там не надо ходить за мерзлой капустой в какой-нибудь местный кооператив, колоть на пороге обледенелые чурки?
«И за гранью сновиденья воскресает все на миг: жизни прожитой мученья и мечты далекой лик».
Здесь, в Петрограде, хотя бы знакомое окружение.
Здесь у Каляева, известного бомбиста, широкие плечи.
«Я не знаю, что бы я делал, если бы родился французом, англичанином, немцем. Вероятно, вообще бы не занимался политикой».
Здесь у Каляева, бомбиста, грубые руки, взгляд. Здесь он убил великого князя Сергея Александровича, московского генерал-губернатора. Пузыри земли, жизнетворная грязь. Каляевы теперь ездят по Петрограду в громыхающих, как пыльная буря, грузовиках. Черные винтовки, красные повязки, флаги, расшитые битым золотом.
«Труд! Равенство! Свобода!»
Влажный снег, промозглые пивные.
В пивных — лошадиное лицо в веночке влажных волос.
«О, если бы немцы взяли Россию!»
«Вы правда этого хотите?»
В ответ Александр Александрович бормотал что-то про немку-гувернантку.
Была, невнятно бормотал, в услужении у каких-то его друзей немка-гувернантка. С началом Большой войны собралась уехать. Конечно, к ней привыкли (десять лет безупречной службы), как управляться без умелых рук? Хозяйка горестно плакала. Немка ласково гладила ее холеную теплую руку. «Не плакать, госпожа. Не плакать. Я скоро вернуться. Я скоро вернуться сюда со своими пруссаками!»
Мутная пивная пена, размытые голоса.
«Прежней России уже не будет».
«Построим новую».
«Для чего? — Александр Александрович поднял измученные глаза. — Чтобы писать новые книги? Ну, напишете, ну, объясните какую-то новую красоту. А потом придут всё те же самые мужики и эти книги ваши пожгут, и этим вашим чудесным статуям поотбивают носы, руки».
«Вы за старую Россию?»
«Я даже не за старую Европу».
«Пусть случится то, что должно случиться».
Наверное, имел в виду все ту же татарщину, тьму, смутный снег, дикость.
«Да, скифы — мы! Да, азиаты — мы!» На Финляндском вокзале хитрая, вся какая-то извилистая цыганка разрешила Александру Александровичу поцеловать свои грязные (всё из грязи) пальцы в золотых (по цвету) кольцах. Есть ли сейчас на свете хоть что-то не захватанное чужими пальцами? Это позже Ольга Борисовна обожествит грязь.
Повторил: «Уезжайте».
Добавил: «Даже вы отравлены нами».