Раб Петр встряхнул кудлатой головой.
«К нам чужие не ходят. — Он будто слышал мои мысли, потому и заговорил. Совсем негромко, конечно, почти шепотом. — Живем не рядом с селом. Но было раз, какие-то дураки с Пихтача пришли бить нашего Платона, а Платон занят был. Вот и пришлось девкам самим гонять гостей по местным болотам. Теперь те парни живут по городскому лечебнику».
Бурундук в окне и я за столом, мы изумленно слушали.
«Искусство? Какое в наше время искусство? Вы в голову не берите, не обманывайтесь, — бубнил с высоты своего стула (как с каких-то домашних небес) завхоз Платон Фирстов. — Искусство — это всего лишь воспроизведение действительности. — Он явно говорил это для меня. — А зачем множить существующее? Ничего нет в мире вечного. Бывает, забылся на миг — и вот ты уже в другой жизни. А кем в ней возродишься? Вопрос. Птичкой малой, жабой пузатой, червем сырым? А вдруг в будущем уже, правда, настоящий коммунизм построили, счастье и благость во всем, везде, а ты возродишься сырым червем, а то просто жабой…»
При таких разговорах никакого радио не надо.
Сонечка даже ни разу не подняла глаз, не посмотрела на меня.
Астерия (Аня) и Бриседида (Валя) обсуждали что-то свое. Венилия (Зина), Галантила (Ира), Дидона (Клава) и тортик-девочка Елена (Люба) как бы прислушивались к отцу, но думали о своем. Было видно, что прислушиваются по привычке. Каждый тут думал о чем-то своем. И Зоя, Кружевная Душа, и Бриседида, и девочка-тортик, и печальница Ио, даже рыжая Лисидика.
«Вы не ссорьтесь, все равно я скоро умру».
Это, наконец, тихая Вера Ивановна подала голос.
Горбун, впрочем, не умолк, даже не приостановился, бубнил негромко.
«Всегда горячая картошечка на столе, желтые и красные помидоры, огурцы пупырчатые, всё вам. Думайте о сущем. Свежие лепешки, мед с вареньем, даже щи сварим, рабы помогут. Мир просторен. До чего не дотянешься, рабы поднесут! Их, рабов, у нас нынче трое. Считай, прикуп в семье. Скоро вам только мясо и подавай».
«А ты подавай, — мягко сказала Вера Ивановна. — Все равно я скоро умру».
Но кудлатый Петр заявил: «Какое! Ваши девки и без мяса скоро сбегут отсюда».
«Да ну, — не поверила девочка-тортик. — Без трусиков-то куда сбежишь?» — и бесхитростно приподняла юбку.
Я чувствовал себя чужим.
Вот брел по тайге, к Сонечке, а она?
Спросил негромко: «Заимку-то вашу посмотреть можно?»
Рабы так и замерли, а ответил мне на этот раз сам Платон Фирстов.
«Ты, Лев, похож на покойного профессора Вишневецкого».
Странно ответил. Не знаю, кого он имел в виду. Если какого-то настоящего профессора, то почему покойного? А если покойного, то почему профессора?
Кудлатый раб к этим словам добавил: «У бога мертвых нет».
И Зоя, Кружевная Душа, несколько пренебрежительно указала: «Да никакой он не лев. Тоже мне, лев. Такого льва даже наш бурундук придушит».
А раб Петр спросил: «У тебя нитки есть?»
Раб Павел ответил: «Есть».
«Суровые?»
«Ужас просто».
Теперь я правда ничего не понимал.
А Платон уже забубнил опять, поднял руку с короткими пальцами.
«Уподобим человеческую душу соединенной силе крылатой парной упряжки и возничего…»
Ну уподобим, а что потом?
Маленькая Астерия испуганно сжимала ладошками свои исцарапанные коленки.
«У истинных богов — у них и кони, и возничие все благородные, а у всех остальных только самого смешанного происхождения…»
На меня как на человека с животным именем, как на существо явно смешанного происхождения никто больше не смотрел, даже бурундук. Видно, я действительно всем напоминал покойного профессора Вишневецкого.
А я думал только об одном: сбегу! Прикуют к конуре, как Кербера, сбегу с конурой. Прецеденты известны.
«Мы давно и постоянно замечаем, — бубнил и бубнил горбун, — мы давно и постоянно замечаем, как часто отдельный человек, одолеваемый всяческими нечистыми страстями и вожделениями, бранит сам себя, неистово гневается на поселившихся в нем самом насильников…»
Даже задышал громче.
«Когда такой слабый отдельный человек считает, что с ним поступают несправедливо, он вскипает, он раздражается, он становится союзником того, что только ему представляется справедливым, и ради этого, неверного, неправильного, готов переносить голод, стужу, стыд, лишь бы победить. Он ни за что не откажется от стремления умереть или добиться своего…»
Бурундук даже присвистнул от удивления.