А я поверить не мог. Да как так? Как же это так?
Вот смолистая кедровая роща. Вот теплый ветр нападает на ветки, раскачивает, трясет. Вот поставлен крепкий дом с высоким деревянным крыльцом. «Не геометр да не войдет!» Куры квохчут, в пыли купаются. Ярко сияющее солнце над головой. Чуден мир, трава зеленая, мягкая, никем не примята, никаких многих бед, никакого всяческого зловония. А Платон — свое. «Раз душа наша существовала и ранее, то и впредь, заново рождаясь, будет существовать…»
Обвел всех белыми, как вываренными, глазами.
«Бессмертной душе вновь и вновь предстоит родиться…»
Сегодня же удеру, решил я. Никакой мне больше любви не надо.
Думать так было обидно, но я именно так подумал. Да еще Зоя, Кружевная Душа, дура, ныла и ныла: «У меня вечером ноги мерзнут… Шкуру хочу… Меховую шкуру хочу под ноги…»
Раб Павел деловито огладил бороду.
«Львиную шкуру хочешь?»
«Лёвину, что ли?»
Ничего я не понимал.
Никаких сил не было понимать.
Вокруг фирстовской заимки гектары и гектары бесчисленных оврагов, гарей, полян, поскотина тянется, мирно благоухают кедры, пчелы гудят, трава цветет, а карлик-горбун вилами орудует.
«И напрасно ты, Тимей, говоришь, что человек любит жизнь. Человек любит хорошую жизнь».
С этим платоновским суждением я был согласен на все сто, но железные вилы завхоза Фирстова не выходили из головы. Что дальше-то? Как мне себя вести? Вон девки как смотрят на меня. Не как на сурового и уважаемого школьного учителя, а как на беспомощного мышонка, которого первая сова унесет.
Одно утешало: время придет, остепенятся.
А там и замуж выйдут.
Начнут мужей бить.
«Ну а сбежишь сейчас, — издали прочел я по губам тихой Веры Ивановны, — пришли нам конфеты «Ласточка». Только много не надо. Все равно я скоро умру».
Цитата из Гете
В баре ресторана на столике перед Дедом стояла пустая рюмка.
Тяжелые руки (вены рельефны), палка, набалдашник из слоновой кости.
Такой не только беглого профессора-партийца вывезет из Шамбалы, подумал я, но и сам добьется ее гражданства.
«Шарман?» — кивнул Дед в сторону буфетчицы.
Я кивнул. На таком уровне я прекрасно понимаю все языки мира.
«В этой вашей Тайге… — сказал Дед, будто вспоминая. — Там в железнодорожном ресторане… Гипсовые гуси всё еще летают под потолком?..»
«Гусей не тронули».
Он удивился:
«А кто там еще летал?»
«Классики марксизма-ленинизма».
«Этого не помню».
Пришлось объяснить, напомнить.
Над входом в железнодорожный вокзал станции Тайга долгое время красовались на фронтоне два больших круга, а в них всем известные лики — Маркс-Энгельс и Ленин-Сталин.
«Что же с ними произошло?»
«Сталина убрали».
«Негармонично как-то…»
«Нет, гармонию соблюли, убрали третьего лишнего».
«Это кого же?»
«Самого бородатого».
«Энгельса? Почему он?»
«По законам симметрии…»
«Согласен. Иногда это основной закон. — Дед рассматривал меня так, будто надолго хотел запомнить, ну хотя бы как гипсовых гусей в ресторане. — Да и понятно… Построение социализма в одной отдельно взятой стране важней перманентной революции».
И добавил (опять неожиданно):
«Почему девку с заимки не увели?»
Я возликовал. Он прочел мою «Гуманную педагогику»!
Хотя что в этом удивительного? Он — один из руководителей литературного семинара, обязан читать. Правда, с не совсем понятным торжеством подумал я, это не причина останавливать в баре ресторана кого-то из обсуждаемых авторов. А он меня остановил.
Я чувствовал настоящее торжество.
Я прямо сейчас готов был все выложить ему про фирстовских девок и, конечно, про Сонечку, про холодную Эгину, дочь (по классической мифологии) речного бога Асопа, а на самом деле всего лишь дочь школьного завхоза. Я прямо сейчас готов был все выложить ему о своих сомнениях, о своих мыслях про будущее, про письма из Тайги, изредка долетающие до Сахалина. Да и как иначе. Сонечка — человек занятой. Она учится в техникуме.
«Шарман», — Дед опять взглянул на буфетчицу.
Огромный черный буфет бара отблескивал лаком, буфетчица тоже была хороша, отблескивали лаком черные волосы. И трость Деда отблескивала — тоже лаком. Он даже усмехнулся непонятно: «Любую самку трогает, когда ее называешь барышней».
И стукнул палкой о пол:
«Ну, ступай!»
За столиком у окна меня ждали Ролик и Ниточкин.
«Слышал? — Ниточкин прямо кипел. Он вздевал над собой руки. — Танки выводят. Из Праги. Слышал? Пойду газеты куплю».