Радаманта спит.
И рыжая Лисидика.
И холодная Соня, конечно.
Тоже мне, придумала: «Отдайте его рабам!»
Вот и приходится бежать, а ведь здесь, говорят, рыси водятся.
От рысей (если нападут) голыми руками не отобьешься. Это я знал. Правда, утешало: зачем рысям Лёвина шкура? Это девкам она вдруг понадобилась. И вообще, с чего я взял, что на заимке карлика-горбуна появлению давно надоевшего всем школьного учителя якобы обрадуются?
Встретить вилами — это да! А приютить…
Но жила, все равно жила в глубине души какая-то надежда.
Вдруг они там, в избе, одумались, спохватились. Через час нагонят, обнимут, пустят слезу: «Лев Георгиевич, ну чего вы? Не обижайтесь, мы так шутим! Будьте нашим гостем!» Но чем светлее становилось в лесу, чем яснее выступали слева и справа от дороги ели и кедры, тем призрачнее становилась моя надежда.
«Почему люди сперва влюбляются, а потом тихо плачут?»
И правда, почему? Даже древний грек Платон не знал на это ответа.
Вся человеческая философия — сплошные догадки. Ничего, кроме догадок.
Вон как мощно и нежно лапы столетних елей касаются сухой земли, покрывают ее зеленым навесом, хоть живи под ним. Только с кем жить под этими лапами, от кого прятаться? Сюда нормальные люди не ходят. Раб Петр не случайно тряс кудлатой головой, намекал, что вот, дескать, было однажды, парни с Пихтача приходили бить Платона, теперь живут по городскому лечебнику. Сам Платон в тот день был чем-то занят, вот и гоняли незваных гостей девки.
И Соня с ними, наверное.
Ну их всех к черту, решил я.
Уеду на Сахалин. Теперь точно уеду.
На острове — метели, вокруг острова — море.
Займусь самообразованием. Куплю телескоп, займусь наблюдениями звездного неба. Иногда любители открывают новые кометы. Если и мне так повезет, назову ее именем…
Ладно, это потом.
Иногда я вроде слышал чьи-то шаги.
Да нет, конечно, не было на дороге никого, кроме меня.
Никто тут не мог меня преследовать. Девки фирстовские, их рабы и их Кербер давно распугали тут все живое, даже хищные рыси, наверное, живут по городскому лечебнику.
Останавливался.
Прислушивался к тишине.
Потом ускорял шаг. Понимал, что надо попасть в поселок.
Конечно, поселок этот давно заброшен, пуст, но ведь забредают в него грибники и ягодники. Такое они бродячее племя. Да и шишкари, может, вышли на разведку. Они парни крепкие, им деревянной колотушкой приходится махать, обивать кедры, работа нелегкая. Если выйду на шишкарей, они меня в рабство не отдадут, им самим нужны рабочие руки…
Тьфу на вас всех!
Вдруг (пугался) вся свора фирстовских девок с воплями и с визгом, как сама судьба, как таежный греческий хор, выкатится на дорогу с палками и с железными вилами в загорелых руках?
«Если убежишь, — вспомнил я просьбу (или совет) тихой Веры Ивановны. — Если убежишь, пришли нам конфеты «Ласточка». — Кажется, Вера Ивановна единственная на фирстовской заимке думала обо мне по-человечески. — Только много не присылай. Все равно я скоро умру».
Пришлю ей большую коробку…
Именно ей пришлю. Не Соньке, овце и дуре.
Хруст.
Шорох.
Опять хруст.
Вдруг это Кербер?
Хотя вряд ли. Кербер — пес самостоятельный.
Я еще на пути к заимке с этим псом разговаривал, правда, имени его не знал, обращался к нему: «Эй!» Вот он и скалил клыки. Не скажу, чтобы насмешливо, скорее злобно, но что-то до Кербера доходило, подозревал, наверное, что под горячую руку обозвать могу Колчаком, а это обидно, псы мир чувствуют сильнее людей. Соня — простая девушка, сказал я Керберу по дороге к заимке, а ты (сердился) просто самец-неудачник, мотаешься по тайге с конурой.
Злился на Кербера.
А он скалил клыки: дурак ты, Лев Пушкарёв, если девку с такими крепкими зубами считаешь натурой сложной. Она спать здорова. Такую ни весенней, ни осенней простудой не проймешь. А ты, Пушкарёв, никакой не лев. Ты сложных чувств ищешь, а Сонька — самая обыкновенная девка. Ну хорошенькая, согласен. Ну не пропустила ни одного занятия в твоем дурацком школьном литературном кружке. Но ведь стихи у нее (сам знаешь) плохие.
«Нам с тобой одна судьбина, нам с тобой одна судьба».
Что в этом хорошего? И посвящено, Пушкарёв, не тебе.
Все равно я таял от нежности. Нежная Соня, кудрявая Сонечка.
Только вот зачем она крикнула с такой страстью: «Отдайте его рабам!»
Кербер, наверное, знал зачем, потому и скалился. Он, наверное, был уверен, что поймают меня девки и отдадут рабам. Буду им сапоги дегтем чистить. Избитый, буду валяться в сарае. Вдруг в Соньке совесть проснется, тайком проберется в сарай, начнет прикладывать к моим синякам компрессы…