«Рабов у нас нет».
«Ой, ну ты совсем того! — прямо по-детски обрадовалась Зоя. — Раб — это же идея. Что тут непонятного? Ты покрути мозгами, ты подумай. Раб — это просто идея. Очень древняя. Она так давно высказана, что никто уже и не помнит, кто первый заговорил о рабах. Отцу это нравится. Да и какая разница? Высказанную идею все равно убить никак нельзя, — чувствовалось, что Кружевная Душа наслушалась своего родителя. — Рабов можно всех перебить, а идея останется».
«А это почему?»
Она даже остановилась.
«Ты что? Правда не понимаешь?»
И обогнала меня, подпрыгивая, заглядывая в глаза.
Пятилась, подпрыгивала, веселилась от души, тараторила:
«Ты пойми. Соньке ты совсем не нужен. Ты ей не интересен. Сонька созерцать любит. Ее главная идея — созерцать, а у тебя никаких идей нету, ты только чужие слова повторяешь. Сонька любит созерцать, а ты начнешь к ней приставать, как те парни с Пихтача. Ты не смотри, что у нас отец ростом как бы не вышел, начнешь зарываться, он из тебя дурь выбьет».
«Ты с заимки от отца сбежала?»
«Не от отца сбежала, а — к красноухой».
«А Кербер от кого сбежал? У него какая идея?»
«А Кербер просто так сбежал. Он у нас безыдейный».
«Сентябрь уже на носу», — напомнил я.
«Ну и что?»
«В школу скоро».
«Ну и что? Куда же еще?»
Я засмеялся: «Ты же говорила — замуж».
«А это потом! Это еще рано. Это только идея».
Произнесла так, что даже я наконец понял: высказанную идею не убить.
А Кружевная пальчиками коснулась родимого пятна на щеке. «Говорят, — сказала, — на свете такой перстень есть. Он волшебный. Если его повернуть камнем в ладонь, то становишься невидимой».
«От кого?»
«От того, кто полюбит».
«А зачем прятаться от того, кто тебя полюбит?»
Она даже остановилась.
«Любовь — это же мучение».
Ну да, сразу вспомнил я записочки в мусорной куче. Эту, к примеру. «С какого момента можно считать человека взрослым? Когда он перестает бояться уколов? Когда ему начинает кто-то нравиться?» Наверное, Зойкин вопрос.
Вон какой на обочине кедр вымахал, присматривался я, шагая по дороге. Такой толстенный, еще, наверное, при Ермаке пророс. И комаров совсем нет, отмахиваться не надо. И погони нет. И к пригородному успеем.
Кружевная Душа, похоже, устала, но не признавалась.
Не знаю, о чем она думала, а меня мучило раскаяние. Ну вот почему так? Сперва явился без приглашения, теперь смываюсь тайком.
Солнце взошло.
Никто нас не нагонит.
В пустом вагоне пригородного Зоя, Кружевная Душа, сразу уснула, повернувшись лицом к стенке, успела только сонно предупредить: «В Тайге за мной не ходи».
«А если ты потеряешься?»
«Это я-то?»
И уснула.
А я стащил с себя свитер.
И прикрыл ее. Спи.
Тайга скоро.
Бомба времени
Кочергина не было.
Остальные собрались аккуратно.
Запил, наверное, неуемный Кочергин.
«Я называю кошку кошкой». Я уже знал (от Ролика), что Кочергин цитирует сатиру Буало (Ролик все знает). «Я называю кошку кошкой, а Роллэ — мошенником». То есть все вещи я называю своими именами. Роллэ был, кажется, прокурором, понятно, жадным и продажным.
Дмитрий Николаевич о чем-то шептался с Хунхузом, потом Ольга Юрьевна шепталась с ними. Дед молча стоял у окна, опершись на свою тяжелую палку с резным набалдашником. В двух шагах от него — бюст Петра Комарова.
«Азиатской волной Амура, криком зверя во мгле ночной, потайною тропой маньчжура ты пугал меня, край лесной…»
Зеленое сукно стола. Рукописи, карандаши.
«Начинаем», — сказал наконец Хунхуз.
Суржиков кивнул. Чувствовал, это его день.
Выглядел уверенно. Европейская штучка. И повесть его была выверена.
Молодой местный сцепщик Гриша Петелин попал под вагонетку. И такое бывает.
Два месяца в больнице, три — дома. Сперва на койке, понятно, потом учился ходить с палкой, костыли отверг, не хотел привыкать к костылям (характер самого Ролика), чего там, нога на месте, а он — молодой, ему еще жениться придется. И не на вагонетке. Так что шутки в сторону. Когда на третью неделю лечения знакомые женщины из вагонного депо принесли Грише живые цветы, он удивился: это еще зачем? Тигра не кормят салатами. А встав на ноги, в любимой своей байковой клетчатой ковбойке, в черных штанах, произведенных швейным цехом на станции Болотной, которые никогда не рвутся и не выцветают, стал два-три раза в неделю наведываться в вагонное депо — в курилку, в брехаловку.
Там его услыхал инструктор из профсоюза.