В Томске это звучало реально.
Там все еще русские и чешские полки.
Там Академия Генерального штаба, там военное пехотное училище, екатеринбургская инструкторская школа, унтер-офицерская школа, военно-инженерное училище. Там забиты военными все имеющиеся общежития, свободные квартиры, на рынке не найдешь ни свечей, ни керосина, сам хлеб кончается, обозы беженцев тянутся по Иркутскому тракту.
Там тоска, слухи.
А еще там медленный снег.
Над Томском, над Тайгой, Мариинском, Красноярском.
Чин чина почитай. Поручик Князцев выпил, и трубач тут же протрубил отбой.
На заснеженный перрон по железным ступенькам штабного вагона медленно спустился Верховный. За последние дни он похудел, даже как бы подурнел, даже как бы умерился в росте, взгляд рассеян, угрюм. Ступив на мерзлый перрон, хрипло закашлялся, сильно откинув голову назад. За ним спрыгнул на снег тяжелый министр-председатель, за ним — брат-генерал. Еще один генерал — Сахаров — пока задерживался в вагоне. Постукивая сапогами ногу об ногу, братья — румяные, щекастые, коренастые, плечистые — хозяйственно осмотрелись. Младший, не стесняясь присутствием адмирала, покрыл матом очередную внеплановую задержку с водой. Вот паровоз напоить не могут, будто мы не среди болот движемся!
Адмирал, премьер, генерал.
Чем не задачка из учебника арифметики?
«Лев съел овцу одним часом, а волк съел овцу в два часа, а пес съел овцу в три часа. Ино хочешь видеть, сколько бы они все трое, лев, волк и пес, овцу съели вместе вдруг и сколько бы они скоро съели; сочти ми».
Генерал Пепеляев был хорош в цепи, в атаке.
Впрочем, и на заснеженном перроне смотрелся уверенно.
Да и как держаться, если его бело-зеленые егеря уже выкатили на перрон пулеметы.
«Поручик Броневский!»
Дед вскочил, услышав знакомое имя.
Выкрикнул кто-то из дежурных, приоткрыв дверь ресторана.
Редактор «Сибирского стрелка» шумный, вечно пьяный поручик Борис Броневский отстал от поезда еще в Новониколаевске, кажется, пьяный (обычное, совсем обычное для него дело) уснул в конторе Русского бюро печати, будем верить, разбудили его не красные. Теперь приходится замещать.
На перроне Дед щелкнул каблуками.
Дежурный по перрону полковник Волков в начищенных до зеркального блеска сапогах со шпорами, в серой длиннополой кавалерийской шинели, в казачьей фуражке (уши красные), разрешающе кивнул Деду.
Генерал Пепеляев выхватил протянутую газету.
Усы гневно встопорщились.
«Коза продается… Что такое?»
Глазам своим не верил: «Какая коза в военной газете?»
«Коза — это объявление, — сдержанно объяснил Дед. — Значит, деньги».
Услышав такое, Верховный наконец чуть заметно улыбнулся. Впервые за последние три часа. Кивнул, на этот раз примиряюще: «Отложим, господа, все споры до Иркутска».
Но генерал Пепеляев горел.
Генерал Пепеляев шумно крыл матом.
Моя армия в сильнейшей ажитации! Он, генерал Пепеляев, ни за что не ручается!
Господи, Господи, воля Твоя. Вокзал. Морозная тоска. Зловещая тень какой-то рекламной козы. Она, эта рекламная тень, как облако пыльной бури, вырвавшееся из Тургайских ворот, накрыла перрон станции Тайга. На слова Пепеляева-старшего, повторившего свою угрозу об отставке, Верховный ответил уже с нескрываемым, с каким-то уже оскорбленным раздражением: «Прошу вас, не торопитесь, Виктор Николаевич».
И добавил (долго, наверное, обдумывал): «Я сам готов подписать отречение в пользу Антона Ивановича Деникина».
В пользу Антона? В пользу Деникина?
Братья Пепеляевы изумленно переглянулись.
Верховный кивнул. И сам потянул газету. «Вы-то, полковник, что думаете о Земском соборе?»
Тень вечной козы над станцией Тайга моментально растаяла.
Дед щелкнул каблуками. Он был в курсе требований, выставленных братьями Пепеляевыми Верховному правителю. Ответь он сейчас: да, нужен, очень нужен, даже очень и очень необходим этот Сибирский земский собор, и что-то, возможно, изменится. Почему нет? Но какие, твою мать, бородатые бояре соберутся нынче на заброшенной железнодорожной станции Тайга? Какие крестьяне подтянутся сюда на еще не отобранных у них лошадях?