Каким ветром занесло разбойницу на этот прием? Хотя что в этом такого уж удивительного? Наверняка мадам Асмунда и господин Аурелиус Ланг вели немало общих дел, денежные интересы их, несомненно, пересеклись и, судя по всему, к выгоде для обоих.
Ах, какими глазами смотрел на Асмунду брат Сульпиций! Даже про свирель иногда забывал. А еще монах! Вот ведь бывает же. Любовь зла, однако…
Для артистов вечеринка шла очень даже неплохо. Девчонки плясали, потом пели песни, потом снова плясали – по просьбе гостей.
Уже затуманились звезды, потускнела луна, а на востоке заалел светлеющий край неба. Приближалось утро. По приказу хозяина уставших артистов усадили за дальний стол, накрытый для прислуги. Принесли жареное мясо, рыбу, вино и фрукты.
Господин Ланг, самолично отсчитав Аркадию еще пять золотых, улыбнулся на прощанье:
– Вы поработали на славу. Теперь угощайтесь! Ешьте, пейте. Утром мои слуги проводят вас до ворот.
– Славно! – усаживаясь за стол, накрытый под раскидистой ивою, всплеснул руками Берт. – Вот ведь славно, правда!
– Возблагодарим же за все богов! Могучего Донара, златокудрого Бальдра, красавицу Фрейю! – поддержала Гри-Гри своего юного воздыхателя и, хохотнув, потянулась к мясу.
О, эта раскрепощенная девушка ничуть не напоминала сейчас ту самую вечно забитую и вечно виноватую замарашку Гримунду, какую знал когда-то юный слуга Адальберт. Нынче Гримунда стала другой – уверенной, порывистой и красивой, как юная богиня весны.
– Ну, за удачу в нашем деле!
Подняв высокий бокал из синего стекла, Эльвира по очереди чокнулась со всеми. Со слугами (бывшими слугами, а ныне – коллегами-музыкантами), с возлюбленным, с…
– А где брат Сульпиций? – Устало мотнув головой, девушка вдруг улыбнулась. – Ах да! Что я спрашиваю-то? Не он ли удалился с некой дамой во-он в ту беседку? Не иначе как для богоспасительных бесед, кто бы сомневался!
– О, как вы обворожительны!
Наверное, что-то подобное произнес один из захмелевших гостей – краснолицый толстяк с курчавыми черными бородкой и волосами, с глазками, как две маслины, черными и блестящими. Эти глазки-маслины тотчас же уставились на Ильдико, а сам толстяк шлепнулся на скамью рядом с девушкой, что-то сказал, облапил…
Встречается такая порода мужиков, пузатых или лысых, да и сексуально, прямо скажем, без всяких особых достоинств, однако же упрямо считающих себя дамскими угодниками. Ухаживать не умеют совсем: схватят даму за грудь – на том все ухаживания и заканчиваются, чаще всего ударом по щекам. Вот этот вот курчавый, похоже, был именно из таких ловеласов, изрядно траченных молью.
Нет, Эльвира его не ударила, просто оттолкнула да, поднявшись на ноги, направилась к своим.
Что и сказать, деньжат нынче заработали, поели-попили, пора и честь знать. Так и сделали. Хозяина, господина Аурелиуса Ланга, уже не отыскали, передали большое спасибо через мажордома, ушлого и юркого человечка, что деятельно распоряжался слугами, убиравшими за уходящими гостями. В свою очередь поблагодарив «господ актеров», мажордом проводил их до самых ворот, где обнаружился и брат Сульпиций. Один, без разбойной матроны.
– Давно вас жду, братие, – с легкой улыбкой пояснил монах.
Когда вся компания вышла на улицу, лицо святейшего брата сразу же стало озабоченно-хмурым.
Подойдя к Эльвире, он взял девушку за руку, что-то сказал. Переводчица лишь рассмеялась.
Аркадий вопросительно глянул на подружку:
– И что он…
– Да ничего такого, – отмахнулась красотка. – Сказал, что того, с курчавой бородкой, видели в компании нехороших парней из банды Фредегайла.
– Так-так… – Молодой человек задумчиво пригладил бородку. – Так ты его отшила…
– О! Если б ты только слышал, что за гадости он мне предлагал!
– Надеюсь, мы его никогда больше не встретим, – выразил надежду монах.
Увы, встретиться с курчавым все же пришлось. Правда, не всем артистам, а лишь одному Иванову. Именно к «господину Аркадиусу» и подошел курчавый буквально на следующий день, ближе к вечеру, когда актеры, как всегда, направлялись на рынок – выступать.
Улучив момент, толстяк схватил Аркадия за руку и заговорил – волнуясь, очень-очень быстро, глотая слова и то и дело кивая на готовившуюся к выступлению Эльвиру. Была ли это «кухонная латынь» или еще какой-то говор, молодой человек не знал: он не понимал ни слова.