Алим мысленно погрозил кулаком виновникам.
«Это все сыны Белиара[1] и потомки сбежавших из Шеола[2] демонов, это они изнасиловали мою бабку».
Алим чуть повернулся и теперь уже наяву погрозил кулаком в сторону севера.
«И что за весть привез этот самаркандский раввин Иосиф, что аж глава бактрийского Санхедрина[3] срочно вызвал меня?».
Алим, увидел впереди себя пышные деревья вишен, ветки которых, покрывая, свисали с каменного забора окружавшего усадьбу верховного судьи. Он придержал за узды осла и немного перевел дыхание. Раввин подъехал к воротам, привязал к дереву осла, взялся за бронзовое кольцо двери и постучал. Дверь немедленно отворилась. Его встретил темнокожий раб.
- Пройдемте скорее, даян[4] Гнон ждет вас! – произнес он вместо приветствия.
Алим поспешил за невольником. Тот провел его под фруктовыми деревьями по выложенной камнем тропинке к беседке, где он увидел макушки голов нескольких человек. По тому, что его встречали в открытой беседке, еще и в зимнюю пору, а не в доме с сопутствующим угощением обычно гостеприимного Гнона, раввин понял о серьезности предстоящей беседы.
Гнон, увидев Алима поднял руку. По этому знаку раввин молча прошел и сел на свободную табуретку.
- …Мы очень обеспокоены поступками афшина[5] Согдианы, - говорил один из присутствующих.
- Я очень вас понимаю, - ответил Иосиф. - Потому повторюсь, я прибыл просить у судей Санхедрина рекомендаций и помощи. Все, что творит сейчас Андромах, угрожает нашему общему делу.
Гнон кивнул и сказал:
- Ты прав, Иосиф. Наш друг и единоверец, Мойша передает всем вам свои приветствия. Он сообщает, что кочевники в ярости за двадцать тысяч убиенных согдийцами воинов степняков.
- В их убийстве участвовали не только согдийцы, но и армии Бухары и Пайкенда! – перебил даяна улыбаясь Иосиф. – И в отличие от торговых городов, в Согдиане приказ об уничтожении кочевников отдавали не Сыны Авраама.
- Но это были и не мы, - мягко перебил раввина Самарканда Алим. – Это сделали ревнители-зелоты[6].
- Сомневаюсь, что конница степняков, перед тем как начать убивать мужчин и насиловать женщин будет разбираться кто из нас фарисей, а кто саддукей[7].
- Уважаемые братья мои, - поднял руку Гнон. – Предлагаю вам не спорить. Ведь прав Иосиф, опасность равно грозит нам саддукеям, так же как и другим иудеям, потому нужно скорее решить, как отвести ее от себя.
Гнон встал, махнул рукой рабу. После того как тот направился к дому, снова сел и продолжил:
- Как передает Мойша, каган Богра объявил срочное великое собрание всех вождей кочевников. Но молодой царь степняков не кровожаден. И он понимает, что опасность для его Степи исходящих от наших государств меньшая, чем от сарматов и Хорезма. Мы ведь уже дали это понять ему, сумев остановить войска Согдины, Бухары и Пайкенда и не позволив им напасть на земли каганата. Однако кочевники хотят мщения и их вожди будут требовать похода на Согдиану, Бухару и Пайкенд. Остановить их жажду крови сможет только сам каган.
- Но зачем ему это делать? – спросил один из присутствующих. – Опустошив наши земли он не только отомстит за двадцать тысяч воинов, но и награбит столько богатств, что сам Крёз и даже Красс завидовали бы ему, будь те живы.
- Вот для того что бы найти причину, дать ее кагану Богра мы и собрались здесь.
- Допустим, мы найдем, что предложить кагану, - продолжил выражать сомнение другой. - Но почему вы думаете, что он нам поверит после предательства Андромаха?
Гнон в ответ улыбнулся и показал рукой на вошедшего в сопровождении раба человека.
- Позвольте представить вам моего гостя, сына могущественного вождя кочевников – Яцайя.
На вопросительные взгляды большинства присутствующих Гнон пояснил:
- Его спас и укрыл у себя Иосиф, а затем привез сюда. Он согласен помочь нам и довести до Богры наше будущее предложение. В земли каганата его будут сопровождать Иосиф, как старейшина иудеев Согдианы и Алим как судья Санхедрина. Алим родственник кагана Богры! – сообщил Гнон и, не обращая внимания на то, как криво улыбнулся и покраснел раввин, добавил. - У степняков родственные связи из других стран часто имеют большое иногда решающее значение…
* * *
Яцай сидел в моей юрте и пил небольшими глотками кумыс. Возле него сидел его отец, а напротив Ирек. Хан ухуаней – Шенду, в который день после возвращения своего сына не отходил от него, не спускал с него глаз, временами прикасаясь к нему, будто не веря тому, что его единственный наследник жив.