Мы в моей комнате. Ночь. Квартал Мирамар в Оране, красивом большом городе на Средиземном море, который мерцает в темноте как рассыпавшееся ожерелье. Уже два часа ночи, раздаются крики какого-то мужчины, проезжает полицейская машина, собаки воровато ищут добычу. Пытаясь отвлечься, воображаю, что пальмы передвигаются, а море ищет возможность разлиться по улицам. Немота подчас очень выручает, почти спасает во внешнем мире. Никто не ждет от меня развернутых фраз, рассуждений со лживыми заявлениями, преувеличениями, обещаний. Даже случалось так, что в мгновения любви мои огромные серо-зеленые глаза приводили в замешательство моих визави. Меняющие цвет на золотисто-карий, они насмешливо следили, как мужчины теряют дар речи, изучая меня, погружаясь в мой зыбучий взгляд, и всякое произнесенное слово оказывалось лишним.
Прислушайся: это ночью ревут по утраченному морю торговые суда; не смогу тебе объяснить, что оно собой представляет и откуда взялся корабль, приникший к морю гигантским металлическим ухом. Есть вещи, детали внешнего мира, о которых мне не рассказать тебе даже моими словами. Потребовалась бы долгая жизнь, чтобы поведать происходящее в тысяче подробностей, но у тебя этого времени нет. Чего же еще ты хочешь услышать, чтобы нам лучше познакомиться? Я разговариваю с тобой, но звук моего голоса, который ты слышишь, — это еле различимый шелест перелистываемых бумажных страниц. Да и зачем мне давать определения морю, собакам, кораблю, пальмам и даже чертам моего лица в тенях ночи? Они нужны живым, так те чувствуют себя увереннее. А для тебя это лишь некие звуки за стеной, в которую ты скребешься. Ты существуешь там, в темноте, заботливо скрытая мною. Тебе ведь тепло? Думаю, ты плаваешь или сворачиваешься калачиком, как я; видимо, пуповина тебе слегка мешает. Опутывает. Я обращаюсь к тебе на моем прекрасном звучном немом языке, на котором уже много лет рассказываю истории и разговариваю мысленно со своими врагами, соседями, имамами, Богом, укравшим у меня столько ценного. Он сродни языку потрясших меня фильмов, над которыми я проливала слезы. Язык сновидений, тайн, того, что не выразить речью.
Этой летней ночью я лежу в темноте, как и ты; ночное небо теплое и глубокое, словно подушка, заснуть невозможно. Если бы ты отслеживала время, сообщила бы тебе, что сейчас два или три часа ночи. Летом в нашем городе она короткая: не успеют высыпать звезды, как, прогоняя ночь, приходит на заре имам и призывает к молитве. Ты не можешь этого видеть оттуда, где находишься, ведь у тебя глаза только едва-едва появились. Я же различаю комнату, улицу, море и приплывший корабль. У тебя пока еще нет пола, но мне известно, что ты девочка, моя Гурия. Такой предстаешь мне, когда я закрываю глаза. Верю, ты снизошла из рая. Оттуда, где время не течет и не исчисляется. Часы кондиционера на стене напротив показывают еще и температуру, и от их подсветки у всех предметов образуются тень и своя аура. У кровати стоит тумбочка, а еще здесь есть письменный стол, который мне теперь без надобности, поскольку учебу в коллеже я бросила, не сдав экзамен по истории государства Алжир. Тут же обувь, которую я никогда не убираю; на окнах широкие шторы с черными фламинго, запертыми в складках ткани. И жалюзи. Я не опустила их как следует: на столбе, что рядом с кафе через дорогу от нашего дома, светит фонарь и, подобно бродяге, пытается рассмотреть мою комнату. Столб поставлен посреди террасы, снизу он ржавый, а из электрической коробки вылезают провода. Какое кафе, спрашиваешь? «Мархаба» («Привет», перевожу я на свой внутренний язык). По всей стране такие заведения обычно называются одинаково, как и места, носящие имена мучеников войны за независимость Алжира, и главные улицы городов. А это мой туалетный столик и зеркало, которое я вчера разбила. Бедное зеркало! Разлетевшееся на тысячи осколков, оно напоминает тех, кто пытается выпалить все слова разом, заикается, путается и в конце концов оказывается в раздрае, заливается слезами и режет руки. Зеркало распалось из-за моей невозможности нормально извлекать слова. Да, я разбила его вчера, помнишь звук, будто песок посыпался, он донесся до тебя через мои уши в живот. Знаешь, я представляю, какая ты там, где сейчас находишься. Ничего тебя со мной не связывает, ни имя, ни фамилия, только пуповина и кровь. А ты угадываешь мои очертания, заглядываешь в мой мир, в мою комнату, город, до которого тебе нет дела, но тебе неведомо, чего мне по-настоящему хочется. Мы похожи на чужеродные почвы, сдвинувшиеся в результате землетрясения. Ты плывешь против течения в напряженном, словно мускул, молчании, первый день твоей жизни путается с последним, его захлестывает поток моей речи. Как немая двадцатишестилетняя женщина умудряется так долго говорить не переводя дыхания? Откуда у нее это неуемное желание выпалить все сразу, каку пойманного с поличным воришки?