24
Оран зажигает прибрежные огни. Понимаю, что делать: я осознала, кто жертва, во сне мне послышался Божий глас. То есть голоса мужчин, раздающихся в крови испуганных женщин, когда они рассуждают все вместе, перебивают друг друга; мне нужно подчиниться и спасти тебя, убив. Пока не выбрано место, гора, подходящее время, не хватает красно-синего рассвета. У меня уже есть нож, адрес невидимого гинеколога в переулке, идущем наверх от набережной, три таблетки и тысяча причин. Признаюсь, мне не впервой убивать, мой труп удостоверяет это холодностью и отвращением к любым прикосновениям. Но на сей раз не будет ни Бога, ни барана. Я не сдамся, и моя рука не дрогнет. Убью тебя, чтобы спасти. Ты, конечно, возразишь: он ведь тоже так думал, когда зарезал тебя и сестру? Замолчи! Что тебе известно о той ночи? Тебя там не было, ни глаз твоих, ни веревки для скакалок. С наступлением темноты после призыва на молитву и перед самой молитвой возникла пауза. Слышатся только кряхтенья, покашливания и шепот. Мужчины шумно поднимаются, передвигаются, выстраиваются в очередь. «Не оставляйте зазора между мизинцем на своей ноге и пальцем соседа, чтобы шайтан не проскочил», — твердит имам, и меня смешит это идиотское предупреждение о дьяволе. На вечернюю молитву в мечеть собирается туча правоверных, они словно бы вырастают из-под земли. Ты их увидишь, если я перегнусь через ограждение террасы. Приближается праздник жертвоприношения. Они чувствуют, как становятся пророками, заранее облачаются в белое, с важностью рассуждают о Страшном суде, их распирают мечты и голод; скоро они возьмут ножи и повторят жест Ибрахима. А что насчет нас? Женщинам запрещено перерезать горло жертве, понимаешь? От нас требуется омыть мертвое животное, натереть специями, подкоптить, опалить, приготовить еду и помыть посуду. Пока имам вопит «Аллах акбар!», меня осеняет мысль: разве разговаривать с дочерью, находящейся в утробе, более безумно, чем говорить с собой на улицах Орана? Ну, моя маленькая Гурия, давай теперь поспим.
25
Сегодня последний день. Вечером мы расстанемся. Может, пройтись? Очень полезно беременным. Шум, который ты слышишь, это люди, гуляющие по бульвару вдоль пальм — обожаю бродить там. Они фотографируют друг друга или сидят на скамейках и ничего не делают. Мимо едут машины, слышатся детские крики, вой сирен и крики торговцев. Для меня это утро как праздник или освобождение. Я знаю, что делать. Меня успокаивает свежий воздух или утренний час, а может, мамино послание: «Здравствуй, мой ангел, я не вернусь ни сегодня, ни завтра. На праздники нет ни одного билета на самолет. Места есть только после Ид аль-Адха, моя жемчужинка! Очень жаль, что ты остаешься там одна, без меня». Затем последовало другое, в семь двадцать три утра, наполненное тревогой: «Ты справишься сама? Закупи продуктов на неделю. Никуда не выходи». И потом еще одно, через десять минут, поскольку ее волнение в номере брюссельского отеля лишь нарастало: «Как в притче о слепом и безногом: ты будешь моими глазами, а я — твоим голосом. Ха-ха!» О хирурге, запускающем пальцы в мое горло, теперь больше речи нет. Моя ложь оказалась правдой, а ее правда — ложью. После каждой истории об имплантации голосовых связок она считает себя обязанной говорить за двоих, как я сейчас с тобой.
Посмотри, ветер гуляет по поверхности моря, в этот час ощутима прохлада, солнце еще не обнажило свои длинные полуденные ножи. Вечером я сделаю аборт. Возможно, даже рискую умереть вместе с тобой, истечь кровью. Меня мучили неопределенность, страх жить, но теперь я приняла решение и после всего вернусь к прежней судьбе. Твое движение в моей утробе перевернуло мое существование, время опасно накренилось, словно стены над головой. До тебя все в моем мозгу и в мире вокруг было упорядочено. Мама Хадиджа чинила с моей помощью свое детство; я ждала — без особой надежды, — что голос вернется и однажды можно будет рассказать мою историю, а потаенный язык потихоньку исчезнет. Я твердо верила, что похожа на книгу, и нет надобности мне ее писать, а деньги зарабатывала благодаря «Шахерезаде», салону для гурий, переживающих за свою судьбу. Я жила. Хотя и с трудом, потому что моя история была стерта. В свободные часы мне грезились тысячи версий случившегося с Ибрахимом, я курила сигареты на крыше и потешалась над правоверными, стройными рядами шедшими на пятничную молитву. Все так бы и продолжалось, моя Гурия, я вынашивала праведный лютый гнев, обращенный против мира и его голосов. Правда, медленно умирала, но ведь это тоже проявление жизни, не так ли? Я ни с кем не говорила, мой внутренний язык постепенно тускнел, и даже стала корить себя за свою сокровенную вину. Когда я погружалась в повседневную жизнь, то история о сестре, чьи глаза преследовали меня повсюду, казалась выдуманной. Она становилась невообразимой, ее время и место постоянно менялись. Была ли я ребенком, уже родившимся с врожденным уродством, или этот дефект — историческое свидетельство войны в Алжире? Перерезал ли мне горло террорист в ночь на 31 декабря 1999 года в Хад-Шекале, или это след от автомобильной аварии, о которой я забыла? О чем свидетельствует моя канюля, если посмотреть на нее в зеркало? Что я родилась немой? Или что я потеряла голос из-за раковой опухоли или нарушения работы щитовидки? Когда после войны выживает лишь один человек, эта война превращается в плод воображения, то единственное место, где идет его битва.