Меня пошатывает, голова мутная, стучусь в дверь дома. Рядом со мной девочка затаила дыхание и приняла торжественный вид. Твой лунный лик, моя Гурия, на долю секунды вздумал накрыть ее лицо, словно маской, скользнуть на него, будто желая пощупать прочность земного мира. Девочка вопросительно на меня смотрит, потом произносит своим голоском: «Мима, это телевидение. Она приехала за нашей историей». И снова стучит в дверь. «Мима, открой. Это по поводу мяса. Это женщина».
4
Несчастный безумец связал нас здесь, потому что не знал, что делать с двумя непрошеными гостьями в его доме. Он все твердил, что не надо было ему ходить в деревню, а я не должна была копаться в его вещах. Что сам шейх это запретил. «Это секрет! Это секрет! Так брат сказал». На этот раз я тебя прошу не расстраиваться. Спи. Но ты не умрешь, моя Гурия, поскольку, по сути, и не жила. Ты ничего не потеряешь, кроме моей крови, она вытечет через канюлю или между бедер. В густой темноте вижу, как он чешет себе живот, словно блохастый, бьет себя по лицу. Пытается выпутаться из бреда, заполонившего его. Огромная голова, глаза печально опущены долу, будто ему стыдно.
Он пастух. Твердит это, словно сам себя убеждает. На нем старый спортивный костюм, видавшие виды ботинки и черная кепка. Вспоминаю таких же, как он, несчастных пастухов-одиночек, издали наблюдавших за нами с сестрой, будто следят за орлами. Смотрю на этого высокого худого бородатого мужчину с изможденным, вострым точно нож лицом и большими темными глазами с лихорадочным блеском в них. Его лицо отмечено каким-то проклятием. У него в руках нож. Снова.
Спи, сосчитай до тысячи, потом тысячу раз по тысяче. Сквозь дырявую крышу сарая ночь напоминает волосы, замотанные в яркий платок. Спи, моя девочка. Я пыталась выпутаться, но пастух умеет связать баранов. Мастерски. Тремя узлами на спине, а шея примотана к столбу, словно у меня есть рога.
5
После трех ударов внимательно наблюдающей упрямой девочки нам открыла пожилая женщина и недоверчиво осмотрела меня. Она бросила взгляд на дорогу и убедилась, что я одна. Из-за ее спины с любопытством выглядывали две другие женщины в платьях. Первая — маленькая, невзрачная. Вторая в хиджабе, вся в черном, взгляд жесткий, неотступный. Старая, морщинистая, худая, неловко покрыла голову, так прячут волосы при виде незнакомца. Давнишние татуировки меж бровей и на подбородке скрываются в сморщенной коже. Два рисунка напоминают иностранные буквы. За ней виднеется длинный коридор, выложенный черной и белой плиткой, освещенный узким лучом, проникающим со двора.
«Нам нечего сказать. Мы ждем мужчин, им решать», — роняет она властным голосом. Ждет моей реакции. Взгляд ее древний, точно гора, и никак к ней не подъехать. «Мима, это по поводу ослов. Она покажет нас по телевизору», — повторяет девочка рядом со мной, теперь нежным голосом, чтобы ее переубедить, но все усилия тщетны.
Та, что мать двух других женщин, или свекровь, или тетя, стойко мне сопротивляется. С любопытством и подозрением время от времени косится на меня: на обтягивающие брюки, лицо, окаймленное густой шевелюрой, и, наконец, на канюлю. Ее пронизывающий, пристальный взгляд рыщет в овраге моей шеи. Я стою, неподвижная, как мумия, выбитая из колеи палящим солнцем и тенью отрезанной головы осла. Она прищуривается, словно меня узнает, но делает вид, что обозналась. Впрочем, по закону, она не может отказать мне в гостеприимстве. «Еще водички, бедняжка?» Две молодые женщины, подчиняясь ей, сохраняют молчание. Она поворачивается к первой и кивает ей подбородком. Та поспешно идет за стаканом воды. Вторая прислушивается, не двигаясь, будто готова поговорить со мной.
«Мужчинам решать, нам сказать тебе нечего. Когда они решат, приходи. Будем рады. Мы еще ничего не ставили в печь, ничего не готовили, пищу не принимали. Все в холодильнике. Слава Всевышнему!» Старуха продолжает с гордым видом. «Я просто не понимаю. Мои кости много чего испытали, но я ничего не почувствовала. То и другое мясо пахнет одинаково». Затем она замолкает, не зная, что добавить, и размышляя, не сболтнула ли чего лишнего. О чем она говорит, мой бескрылый ангелочек? Это место должно ответить на мои вопросы, а не подбрасывать новые. И вот я стою перед беззубой старухой, рассуждающей о запахе мяса, которая в нерешительности пялится на мою «улыбку» и тысячу наложенных швов. «Если им скажут „можно“, тогда приходи, моя девочка, гостьей будешь, — повторяет она. — Ты местная? Из семьи в Амми Муссе? На телевидении работаешь?» Я мотаю головой. «Пойди к мужчинам, если на телевидении работаешь, они там, наверху, у имама. Тебя проводит Рабха, моя внучка». Женщина за ее спиной, одетая в черное, возражает: «Дай ей войти, тетушка».