«Договорились», — соглашается непонятно кто. Пожилая особа прислушивается. Время от времени она похрустывает костяшками пальцев, почти как моя мама Хадиджа. Я по-прежнему пребываю во сне и в нем проникаю в сон кого-то другого, а мои следы стирают пальмовой веткой.
«Когда обнародовали закон о забвении, все радовались, кроме таких женщин, как я. Нас просто задвинули. Ты это четко скажи по телевизору: мы не получили ничего. Не можем работать, получать пенсию, выходить замуж, разводиться, где-то жить, путешествовать — у нас нет документов. Видишь мою дочку? Она не знает, кто она, поскольку не знает, кто я, не понимает, правдивая моя история или нет. Когда она шагает по песку, то не оставляет следов. В школе ее спросили о документах и об отце, ей пришлось вернуться в слезах. Ее существование могут засвидетельствовать только я и моя тетя. Храни ее Господь. У нее нет фамилии, только имя. У меня, террористки, тень — это мое прошлое, а ее тень — это я, ее мать. Наверное, мне надо было умереть и таким образом дать ей жизнь, а не навлечь позор, однако пути Господни неисповедимы. Я, террористка, которой нет прощения, прошу лишь об одном: либо все забыть, либо вспомнить все. Кромешная ночь либо яркое солнце. Хочу, чтобы о нас забыли раз и навсегда либо восстановили в памяти все целиком. Чтобы сказали обо всем при свете божьего дня, во всеуслышание, перед камерами, в громкоговоритель мечети самого шейха. Раз и навсегда. Потому что в законе о забвении нас забыли; да, я террористка, но расскажу тебе, как ею стала, а ты все записывай. И если вернешься завтра, сними меня. Не уверена, что представится другой случай. Так что хотя бы возьми мою историю с собой в Алжир».
15
«Перед нашим домом в Айн-Тареке росло оливковое дерево. По ночам оно сверкало, клянусь, сестра, листья светились. Айн-Тарек отсюда в нескольких километрах. Я была чуть моложе моей дочери, храни ее Господь и да продлит ее жизнь остатком моих дней. Оливу я помню. Можешь поехать и снять ее, она свидетель. Ее посадил наш сосед Милуд, когда мы были маленькими, мы вместе с ним ее поливали и давали ей имена, радовавшие наши души. У жителей нашей деревни были кошки, собаки, бараны, а у нас — олива.
У Милуда были черные красивые миндалевидные глаза, как у индийского киноактера. Он был темноволосым, а когда смеялся, все вокруг дрожало и обновлялось. С пяти лет, после школы, мы всегда останавливались у этого дерева. Когда это случилось, мне почти исполнилось восемнадцать. Милуд вырос вместе с оливой, но я видела его потом только издалека, Бог — свидетель моей добродетели. Я боялась отца, упокой Господь его душу, а с тех пор, как кровь потекла у меня между ног и огонь моих рыжих волос стал притягивать мужчин, мать следила за мной, как за молоком на плите. Мне не стыдно об этом сказать, ведь вот уже двадцать лет я молчу и прячу волосы. Мама караулила, но Милуд не подходил ко мне, только улыбался издали, оставлял леденцы и коробки шоколадных конфет около нашей двери. Он покупал цветные ленты и раздавал школьницам, чтобы те мне их приносили, поскольку выходить мне запрещалось. Я единственная дочь, и отец боялся всего, даже прикосновений солнца к моей коже. Впрочем, отец, мать и все в Айн-Тареке понимали, что дело идет к свадьбе.
У Милуда было два трактора, он сдавал их в аренду во время полевых работ, его дом стоял в двух переулках от нас: он жил с матерью и двумя младшими братьями, они тоже мне улыбались издали. Милуд смотрел на меня, словно на луну. Иногда я кивала ему из окна, случалось, показывала волосы, а бывало, наблюдала за ним издалека, как за утренней зарей; так проходит время для девушки, будто слишком медленно текущая река. Однако все знали, что эта история не перечит законам Всевышнего, имаму, Корану и моим родителям. Мы собирались пожениться. Олива росла и внушала нам надежду. Олива — дерево особое, вечнозеленое, листьев не сбрасывает. Устойчиво к холоду и жаре, всегда зеленое. Тогда я в нее поверила, а сегодня она сможет свидетельствовать перед камерами.
Мы не знали ничего о том, что происходило вокруг, и ничего о войне. В Айн-Тареке, как и везде, смотрели телевизор. Все происходило в нем: убивали кого-то, кто-то убивал, другие рассказывали. Но вне телевизора небо не менялось, у нас в Айн-Тареке все было по-прежнему.