— Я полностью с вами согласна, — ответила молодая женщина. — Только я хотела бы кое-что добавить.
Она наклонилась к Анджело и заговорила совсем тихо:
— Заплатите, пожалуйста, за меня, это будет выглядеть естественнее. Я вам отдам деньги, как только мы останемся одни. Подождите, не уходите. Послушайте: я знаю, что это не слишком важно, но я еще не закончила; я хочу дать вам совет, который самым непосредственным образом касается нашей безопасности, иначе я не стала бы просить вас о том, о чем собираюсь попросить и что будет вам стоить очень дорого. Вот в чем дело: платите, но не сорите деньгами. Ни одного су сверх того, что у вас просят, а лучше даже на су меньше, и вас будут чтить, как божество. А в остальном я полагаюсь на вас, как на самое себя, если не больше, и знаю, что нам не страшны никакие разбойники на свете, даже без помощи вашего Джузеппе и вашей Лавинии.
— Вы говорите, как тот туринский полицейский, который не решился меня арестовать. «Ах, сударь, — говорил он, — зачем нужна дуэль на саблях, если можно просто убить ножом. Тогда мы имели бы право закрыть на это глаза».
— Вот видите, — сказала она, — вы ставите замечательных людей в затруднительное положение. Вы захватываете их врасплох и требуете от них мужества, великодушия, энтузиазма и еще Бог знает чего, на что они способны лишь по зрелому размышлению и при исключительных обстоятельствах. Большей частью это добропорядочные отцы семейства. Так будьте же великодушны: давайте меньше. Они разорятся, пытаясь подражать вам. Здесь же все гораздо проще. Опасно показывать, что у нас есть золото. В вас могут выстрелить из окна или подсыпать крысиного яда в вашу похлебку.
— Вы правы, — сказал Анджело, — это все погубило бы.
Торговаться он не стал, однако, расплачиваясь с хозяином, вел себя так, как это пристало прижимистому мещанину. Он тщательно пересчитал сдачу и долго вертел в руках монету в два су, прежде чем дать ее девушке.
— Мы вчера наговорили друг другу резкостей, — сказал он хозяину, — но вы, наверное, уже привыкли, что в нынешние времена люди легко выходят из себя. Знаете ли вы место, которое называется Сент-Коломб? Мы хотели бы попасть туда, минуя Шовак.
— Все вы одним миром мазаны. И чего вы так боитесь Шовака? Умирают только те, кому это уже на роду написано.
— Я тоже так думаю, — ответил Анджело, — но дело в солдатах. Я совсем не хочу с ними встречаться.
— Я тоже, — сказал трактирщик. — Они меня лишают куска хлеба, потому что не пропускают торговцев. А я только начал кое-что откладывать. Вот что я вам посоветую. К потоку не ходите. Третьего дня они поставили патруль на вершине Шаруй. Идите налево лесом, а как из лесу выйдете, то прямиком вдоль долины. Когда будете на другой стороне, ориентируйтесь на ветряную мельницу Вильбуа, она что нос на лице, откуда ни глянь — торчит. Потом увидите ручей. Идите вверх по течению до ущелья. Там и будет ваш Сент-Коломб.
Они поднялись по крутым откосам, потом вошли в чахлый лес. День был пасмурным. Деревья блестели после недавнего дождя. Их ветви со вздохом сбрасывали с себя влагу. Тысячи ручейков мурлыкали в траве.
Сквозь редкие сосны виднелись уже порыжевшие пастбища, а еще выше — гребень горы, поросший огромными деревьями, вероятно буками.
Дорога, указанная трактирщиком, не позволяла сбиться с пути. Она вилась в глубине долины или по склонам холмов и полностью скрывала наших путешественников под покровом леса. А на гребне она шла по дну естественного рва, окруженного гигантскими буками. В легком воздухе слышалось какое-то потрескивание, которое можно было принять за щебет птиц. Но Анджело, привстав на стременах, увидел и показал молодой женщине красные пятна, мелькавшие под деревьями в нескольких сотнях метров слева от них.
Вне всякого сомнения, это были солдаты. Действительно, через несколько минут из-под деревьев вышла небольшая группа людей и двинулась вниз по склону. Очевидно, этих людей остановил патруль и теперь вел их обратно в город. Анджело насчитал пять или шесть человек в черном. А замыкали процессию два красных доломана.
Вопреки всем ожиданиям, по ту сторону Шаруй они обнаружили не глубокую долину, а нечто вроде очень широкой земляной чаши, суровой, почти мрачной. Оттуда, примерно в двух лье слева, был прекрасно виден Шовак.