Следы саней вели их по склону унылой, бесцветной и бесформенной, словно большой мешок, горы. Поворот за поворотом, они поднялись чуть выше, и земля под ногами стала суше. Здесь же начиналась дорога, по которой они взобрались еще выше и, преодолев небольшой перевал, спустились с другой стороны горы, чуть более лесистой, но по-прежнему унылой.
— Извините меня, — глупо сказал Анджело, — я хотел бы с вами поговорить, но не знаю, что сказать.
— Не извиняйтесь, мне тоже ничего не приходит в голову, хотя пару минут назад я пыталась взбодрить себя мыслью, что солдаты Шовака остались теперь далеко позади.
Дорога шла через отвратительный пихтовый лес.
На дочиста обглоданных гусеницами ветвях вместо хвои висели какие-то серые лохмотья. По-прежнему не было никаких следов жилья. И было неизвестно, проезжали здесь сани или нет, так как на твердой и белесой каменистой почве не осталось никаких следов.
Они спустились на дно оврага, пересекли еще один ручей и поднялись по противоположному склону. Затем вошли в дубовый лес, более густой, чем пихтовый. Сухие листья потрескивали от малейшего движения воздуха. Несмотря на безлюдье, здесь все-таки ощущалось какое-то дыхание жизни. Сквозь сетку обнаженных ветвей и просветы в переплетении сучьев виднелся все тот же унылый пейзаж и расплывчатый силуэт ребристой, мрачной горы на фоне белесого неба. Но у края дороги они заметили четыре обструганных колышка, ограничивающих прямоугольное пространство, где, по всей вероятности, складывали наколотые дрова, а также глубокие колеи, оставленные колесами телег, и сломанные кусты у дороги. Здесь телеги, очевидно, делали поворот и загружались дровами.
Изгибы дороги вели их, как по ступеням, по склону холма вплоть до обнаженного хребта, откуда перед ними открылась сеть заросших кустарником оврагов, нагромождение покрытых ржавыми лесами холмов и застывшие волны безжизненных хребтов. Дорога бесцельно петляла в разных направлениях. Она исчезала в одном месте и снова появлялась в другом, углублялась в лес и выныривала на открытом пространстве, пересекала пустошь, скрывалась за одним гребнем и вновь показывалась за другим, поворачивала назад, спускалась, поднималась, кружила, шла вперед и в конечном счете не вела никуда.
— Мы, кажется, влипли, — сказал Анджело.
— Я не жалуюсь, — ответила молодая женщина. — В конце концов, все опасности позади. Бьюсь об заклад, что солдаты тут не появлялись, ну а что до холеры, так ведь одной, без общества, ей тут нечего делать. Подумайте только, здесь, на этом пьедестале, нам не грозит никакая холера. Мы вне пределов досягаемости. У вас есть кукурузная мука, и вы утверждаете, что из нее можно сделать нечто вкуснее хлеба. Дров здесь достаточно, чтобы спалить Рим. Вода в ручьях явно чистая.
Они двинулись дальше по склону на север и вошли в низкорослый лес. Многие деревья были покрыты лишайниками. Повсюду валялись стволы погибших елей. Они крошились от сырости и превращались в кучу красноватых трухлявых обломков. Анджело обратил внимание своей спутницы на то, что ни один ствол не загромождал тропинку. Значит, тут происходило временами какое-то движение. Ведь откуда-то сани и мул приходили в избушку, стоявшую у первого оврага, и куда-то возвращались. Следов не было видно, но проехать они могли только здесь. Двигаясь в этом направлении, можно было надеяться догнать их или добраться до какого-нибудь обитаемого места. Они прошли здесь часа два-три назад, не больше.
Склоны оврага, который им надо было преодолеть, уходили круто вниз. С каждым поворотом их окружал все более плотный и сырой сумрак. С ветвей повсюду свисали сочные лохмотья мха и длинные бороды лишайников. Дно оврага было настоящим кладбищем деревьев. Тесно переплетенные скелеты больших елей и некогда могучих буков загромождали узкое русло потока, через который можно было перебраться вброд по дороге. Огромные, уже засохшие ломоносы белыми лианами опутывали эти нагромождения обнаженных ветвей и безжизненных стволов. Посреди этой бойни мирно прорастали мощные кусты ежевики с голубоватыми листьями и острыми, словно кончики ножей, колючками. У подножия этой естественной плотины среди тростников и хвощей неподвижно чернела вода.