Лавиния часто тихонько напевала коротенькие живые песенки, которые сопровождала покачиванием головы, улыбками и трепетом ресниц. Пела она едва слышно, но мимика и треугольная морщинка, появлявшаяся у нее на переносице, придавали ей плутовской и задорный вид; а ее большие глаза, которые она очень выразительно таращила, ее гримаски и ужимки, очень лукавые, а иногда даже порочные, превращали Прованс в уголок Италии.
«Нужно спасти этот народ, — думал Анджело, глядя на нее, и подходил поближе, чтобы послушать.
Он наделен всеми добродетелями. Эта девушка родилась в семье дровосеков в лесах, принадлежащих моей семье; совсем крошкой ее принесли к нам в дом для развлечения моей матери. В течение десяти лет она была горничной; ведь уже в восемь лет она должна была забираться под тяжелую амазонку моей матери, чтобы расправить складки рубашки. И она готова умереть за меня. Даже скорее, чем за Джузеппе, хотя тот, уезжая, забрал ее с собой, научил ее любви и, надеюсь, женился на ней. Какая преданность! Как она хороша, и как чисто ее сердце! (Он не замечал, что порой губы ее складывались в сладострастную, а иногда и чуть распутную гримаску.) Она заслуживает Республики. Я готов на все, чтобы подарить ее ей. Вот мой долг. Вот мое счастье. И я не хочу иного!»
В ту пору, в этой маленькой Италии, Джузеппе развлекался от души. Он приближал свои губы к губам Лавинии и тихонько вторил ей (совсем тихо, почти шепотом, потому что говорил он о сокровенном, а где-то совсем рядом люди были подавлены заботами и умирали). В такие минуты лицо его утрачивало обычную жесткость и становилось спокойным и мягким. И несмотря на поразительное сходство с Терезой, оно казалось Анджело удивительно благородным.
Погода переменилась. Белое небо опустилось и теперь почти касалось вершин деревьев, а кое-где верхушки кипарисов, словно срезанные ножницами, исчезали в белом мареве. До сих пор небесные паруса были натянуты довольно высоко, и под гипсовым куполом иногда пробегали волны серого ветра. Но вот небо опустилось и зависло в четырех или пяти метрах от земли. Птиц большей частью не было видно, даже ворон: они теперь вели какую-то очень таинственную жизнь над этим потолком, откуда они изредка просачивались в виде больших черных капель.
И сразу же усилилась жара, как будто закрыли дверцу духовки. И солнце, и тени, казалось, замерли на месте. Яркий свет достигал апогея в полдень, становился слепящим, затем постепенно шел на убыль и внезапно превращался в ночь.
А потом возникло еще одно явление, очень всех встревожившее. Люди перестали слышать друг друга. Сколько бы вы ни пытались говорить с кем-нибудь, вы все равно продолжали говорить сами с собой. Собеседник молча смотрел на вас, а если и начинал тоже говорить, то видны были только его безмолвно движущиеся губы, а кругом по-прежнему царила какая-то угрожающая тишина. Если крикнуть, то крик щелчком отдавался в ваших ушах, но никто, кроме вас, его не слышал. Так продолжалось много дней.
Конечно, все по-прежнему было залито густым меловым светом, ограничивавшим поле зрения. Чтобы взглянуть вдаль, нужно было согнуться, словно подсматривая в щель под дверью.
Ветра не было, но откуда-то стали долетать совершенно неожиданные запахи. Сначала это был резкий запах рыбы, как от только что вытащенных из воды на траву сетей. Потом он превратился в запах болота, гниющего тростника, разогретой солнцем грязи. Этот запах, как, впрочем, и другие, вызывал галлюцинации. Меловая белизна воздуха, казалось, стала зеленеть. А следом (или, может быть, одновременно) появился запах, похожий (но сильнее) на запах огромной запущенной голубятни, пронзительно-терпкий запах голубиного помета. И он тоже (а кругом по-прежнему не было видно ничего, кроме слепящей белизны) вызывал очень неприятные видения: казалось, что чудовищных размеров голуби, сидя на яйцах, покрывают землю удушающе толстым слоем помета и пуха. И был еще пронзительный запах очень соленого пота, от которого щипало глаза, как от запаха овечьей мочи в запертой овчарне.
Однако все эти видения, порождаемые запахами, не пугали, а точнее, не они внушали страх. Гипсовый потолок начал вдруг стремительно разрушаться, от него отваливались куски штукатурки, обнажая нечто вроде темного чердака. Свет померк. Наконец, замелькали молнии, а точнее, не настоящие молнии, а зарницы, вспыхивающие тут и там, словно свечи, желтоватым, желчным огнем и угасающие с легким потрескиванием, так и не разразившись громом. Воздух был наполнен запахом фосфора.