Я плюнул вверх: мое же оружие обратилось против меня, и правый поплатился за виноватого. Худо, когда у человека много денег; еще того хуже, когда он замыслит злое дело; когда же соединятся вместе злой умысел и большие деньги, то разве лишь промысел божий убережет от них невинного. Храни вас господь от их когтей — они куда страшней и львиных и тигриных. Богатые тираны делают все, что им вздумается, и уж так или иначе, а своего добьются. О, кто скажет и напомнит злодеям, что не долго им бременить собою землю!
Судья дал мне самый короткий срок для представления доказательств. Где это видано и когда бывало, чтобы истцу ставились сроки? К тому же я заявил, что все бумаги по этому делу находятся в Сиене, откуда надобно получить копию, что потребует многих формальностей. Куда там! Прав ты или виноват, платить все равно тебе.
По этому поводу, прежде чем продолжить мое повествование, я расскажу случай, который произошел в одной деревенской общине в Андалусии. Между жителями разверстали подать по случаю какой-то постройки, и в список обложенных внесли одного идальго. Тот подал жалобу на произвол и нарушение сословных прав, но его все-таки не вычеркнули. Когда настало время уплаты и сборщик налогов пришел за означенной против его имени суммой, идальго отказался платить, и у него конфисковали часть имущества. Он обратился к законнику, и тот написал жалобу по всей форме, ссылаясь на дворянские привилегии, согласно которым никакому обложению его клиент не подлежит. Когда это прошение попало к алькальду, тот сказал писарю: «Пиши: что он идальго, о том спору нет, но он нищий голодранец, так пусть платит».
Весь город знал, что правда на моей стороне, но кто беден, «пусть платит»! Никто за меня не вступился. Я сразу понял, что дело скверно и все хлопоты пропали даром, но никак не думал, что со мной поступят по простонародной поговорке: «Меня обобрали, меня ж и отодрали». Я не мог представить доказательства в такой короткий срок, иск признали необоснованным, и противная сторона воспользовалась этим, чтобы подать встречное обвинение: отец вора жаловался, что своим иском я нанес ущерб доброму; имени его сына и всего семейства.
В пространной речи он бесстыдно взывал к правосудию, за одним «поелику» шло второе, за вторым — третье, и все это заняло целую стопу бумаги, свидетельствуя об обидах, нанесенных мною его сыну, достойному кабальеро, смирному и честному юноше, который известен всему городу добрым нравом и примерным поведением, за что меня мало живьем сжечь. Когда мне прочли эту жалобу, я про себя подумал: «Дай им бог доброго здоровья, а с совестью они и сами справятся».
Ни о чем не подозревая, шел я однажды по своему делу, и вдруг прямо на улице меня схватили и отвели в Торрон, не предъявив никакого обвинения, кроме моего же иска.
Ни один меч не имеет такого тонкого и опасного острия, как жало клеветы и оговора, особливо в устах тирана; а когда он избирает жертвой законное право бедняка, могущество его неодолимо и поражает тем верней, чем меньше тот остерегается. Дело мое было простое и ясное — его сделали темным и путаным. И в городе и в предместьях все знали, что я прав, знал об этом и судья, ибо располагал всеми доказательствами. Все так: тем не менее не он, а ты олух, потому что беден, не имеешь заступников; никто тебе не поверит и даже слушать тебя не станет. С такой тяжбой нечего ходить в суд человеческий: неси ее к высшему судье; только у него найдешь правду и узришь ее лицо; там не понадобятся тебе ни могучие покровители, ни писания приказных, ни речи законников, ни судейская кривда. Правосудие было для моих врагов игрой, и я узнал, что такое ловкость рук.
Меня наказали плетьми как ругателя, клеветника и лжеца. Я потратил деньги, лишился последнего добра, меня заковали в кандалы и бросили в тюрьму. Я выслушивал гнусные оскорбления, которых не заслужил, мне же не давали и рта раскрыть. А когда я задумал ответить оскорбителям письменно, то, видя, как обернулось дело, стряпчий куда-то пропал, ходатай исчез, адвокат как в воду канул, и я остался без всякой защиты в лапах у подьячего. Только одно утешение и было у меня: все жители в один голос твердили, что со мной обошлись не по справедливости, и я успокоил себя тем, что придет тот страшный и грозный день, когда сильный проклянет свою власть, ибо ее проклял бог. Неправедно нажитое впрок не пойдет и сгинет, едва доставшись наследникам; души детей и внуков не во власти богача, и никакие ухищрения ни на волос не изменят небесную волю и ей не помешают. Истинно говорю вам, что так будет. Ибо все, чем вы владеете, — это добро бедняков, отнятое разбоем и охраняемое беззаконием. Ты возразишь мне, пожалуй: «Ну, тем временем дай-ка денег взаймы, верну в день Страшного суда!» Видимо, ты думаешь, что ждать долго, а может, и вовсе не дождешься? «Не знаю». Зато я знаю, что срок этот вскоре покажется тебе короче самого краткого мига и ты удивишься: «Я только что проснулся, встал с кровати — и уже ночь». Ты мог бы сказать другое: «Э, да ведь и вы, ваша милость, не пахали, не сеяли, а вроде как бы нашли добро на улице, добыв его известными проделками, когда служили у посла!» Что же из того? Разве это основание, чтобы отнять у меня нажитое? Говоря так, ты рискуешь поймать самого себя на слове: ведь ты приравнял мою добычу к заработку падшей женщины; согласись, что доход ее законный, хотя сделка сама по себе непозволительна. И ты по совести обязан заплатить ей, если воспользовался ее услугами, а она из корысти согласилась на это.