Нужно носить в душе бога, чтобы простить из одной любви к нему. Не много столь дивных чудес известно людям, а я знавал во Флоренции живых свидетелей такого случая; правдивость их слов подтверждает святыня, хранящаяся за чертой города в крепостной часовне святого Миниата. История эта коротка, но заслуживает внимания, а потому я вам ее расскажу.
Некий флорентийский дворянин по имени Джованни Гуальберто, сын весьма знатного кабальеро, возвращаясь в город со своим отрядом, верхами и при оружии, повстречал на дороге своего заклятого врага, человека, убившего его родного брата. Тот, видя, что окружен и погиб, упал на колени и, сложив руки крестом, умолял пощадить его ради господа нашего, распятого Иисуса Христа. При сих словах душа Джованни Гуальберто преисполнилась такого благоговения, что, растроганный и сокрушенный, он простил убийцу. Потом велел ему вернуться во Флоренцию, привел в церковь святого Миниата и, поставив его перед распятием, обратился к господу с мольбой так же милосердно отпустить ему прегрешения, как и он ныне прощает врагу своему.
И тогда на глазах у всей свиты и других молящихся Христос, склонив голову, ласково кивнул. Трепет объял Джованни Гуальберто при виде столь дивной доброты и великой милости; он тот же час принял схиму и окончил жизнь в святости. А Христос доныне стоит в сей церкви со склоненной головой, и это распятие чтится там как драгоценнейшая реликвия.
Но когда иные, мирские чувства побуждают нас простить врагу, то в глубине сердца остается как бы раскаленный уголек, который жжет душу и требует отмщения. Если даже на поверхности ничего не заметно и кажется, что огонь ненависти давно погас, храни нас бог ввериться сему тихому омуту: уголья продолжают тлеть и лишь сверху присыпаны пеплом обманчивого забвения; стоит дунуть ветру — и разлетится пепел, и вновь заполыхает огнем жар неотомщенной обиды.
Я по себе знаю, как яростно терзала и погоняла меня жажда мщения, подобная шпорам, раздирающим бока лошади. Взбесившийся зверь — вот что такое человек, обуянный безумством мести. Меня неотвязно преследовало воспоминание о том, как любезные родственники перетряхнули и пересчитали все мои кости; стоило мне об этом подумать, и они снова начинали греметь у меня в ушах, точно бубенцы. А с каким удовольствием рассказывал дядюшка об этой расправе! Как дьявольски злобно задумал ее и осуществил! И как жалел, что не изуродовал меня вконец!
Беспрестанно думая об этом, я говорил себе: «Ах, сукины дети, канальи, так вот какое угощенье вы мне поднесли, когда я постучался в вашу дверь?»
Гнев душил меня; я горел желанием проучить всех, кто участвовал в заговоре, а больше всех ненавидел старого негодяя с его мерзкими поучениями, ибо он был главным зачинщиком и исполнителем подлой каверзы. Между тем время шло и круг моих знакомств все расширялся: я узнавал новых люден, а они меня. Все с жаром хлопотали о моей женитьбе, желая, чтобы я навсегда остался в Генуе. Я ходил в гости и сам принимал гостей. Друзья мои часто посещали меня в трактире, а я навещал их. Меня встречали с распростертыми объятиями, я стал своим человеком всюду, где шла игра, да и у меня в трактире тоже играли; я то выигрывал, то проигрывал; но вот однажды ко мне вдруг пошла хорошая карта, и я унес домой более семи тысяч реалов, так раздражив этим своих партнеров, что они предложили продолжать игру на следующий вечер.
Это ничуть меня не смутило, ибо я, как говорится, отходил уже девятый месяц и был на сносях: капитан Фавелло сказал, что галеры готовы к отплытию и вскоре направятся к испанским берегам. Якоря мои были подняты. Куда бы ни держали путь галеры, я все равно бы уехал на них; но никому об этом не говорил, решив выжидать до последней минуты.
Я согласился продолжать игру с твердым намерением подольше продержать партнеров на поводке, а потом, дождавшись удобного момента, сокрушить их одним ударом. В следующий вечер я проиграл; впрочем, не больше того, что наметил, ибо теперь я пустил в ход все свои познания, дабы управлять ходом событий. Я был все время начеку и по-прежнему уделял часть выигрыша моему другу, ибо он был тем человеком, которому предстояло стать первым козырем в главнейшей моей ставке.
Через немного дней, заметив, что Фавелло грустит и о чем-то задумывается, я спросил его, что с ним такое. Он отвечал, что его печалит близкая разлука со мной, ибо галеры отплывают, самое большее, через десять дней; приказ уже получен.