— Если бы полковник был человеком чести, он бы, наверное, должен был застрелиться прямо в зале суда, — сказала Жюжеван.
— Не будем говорить в таком тоне, — примирительно сказал Хартулари, — Второго трупа не хватало нам в этом деле! Но позорище, конечно, было великим. По большому счету, Дмитрия Павловича Прознанского следовало судить.
— Полковник был страшен, — добавила Жюжеван, — он багровел, сверлил глазами судью, у него же сабля на боку висела, я боялась, он зарубит Кони!
— После допроса полковника судья еще раз подозвал нас к себе и вторично предложил Шидловскому отказаться от обвинения, — продолжил рассказ адвокат, — Но тот как рогом уперся. Кони дал ему время подумать до следующего утра и закрыл заседание. Поэтому Мари провела в тюремной камере лишнюю ночь. На следующий день — уже в открытом режиме — последовало оглашение графологической экспертизы, долгое беспросветное мудрствование по этому вопросу. Шидловский клянчил у графолога утверждения о полной идентичности почерка Жюжеван с почерком анонимки, но так ничего и не добился. Я даже не стал допрашивать графолога, не о чем было спорить. После обеда заслушали заключительные речи обвинения и защиты.
— Вы знаете, как перевернулся Шидловский, — перебила адвоката Жюжеван, — в заключительной речи он стал утверждать, что любовные отношения между мной и Николаем «могли быть не обязательно плотскими». Вы представляете! Всё обвинительное заключение построено на тезисе об интимной связи, весь процесс Шидловский пытался доказать, что она существовала, а в заключительном слове, он сделал вид, будто ничего такого не утверждал.
Тут уже засмеялся Шумилов:
— Бедный Вадим Данилович! Стало быть, он не спал всю ночь, переписывал заключительное слово…
— И во время выступления обвинителя в зале стоял некий непочтительный гул, — заметил Хартулари, — Люди почувствовали, что на закрытом заседании произошло нечто, разрушевшее версию обвинения, но конечно, не знали, что именно и терялись в догадках.
— Зато посетители очень внимательно слушали Константина Федоровича. Я даже записала его некоторые тезисы, он прекрасно выступил, — Жюжеван извлекла из сумочки тетрадку, намереваясь прочесть записанное (Хартулари тут замахал руками: «Избавьте меня от цитирования меня же!»), — Ага, вот: История с рубашкой такая же неудачная выдумка, как и откровенность подсудимой о своей любовной связи. И потом еще: Упомянутые доказательства обвинения, по мнению моему, настолько слабы, что ссылка на них равносильна просьбе поверить на слово. И тут кто-то в зале выкрикнул: Так кто же убил?
— Да, зрители поняли уже, что обвиняемая к смерти Николая Прознанского отношения не имеет, — кивнул Хартулари, — Ну я и рассказал о том, как понимаю его самоубийство. О том, что он был отчужден от родителей, меланхоличен, хотя и умён, но ленив и учиться не любил. Неслучаен, я полагаю, выбор даты — 18 апреля — спустя ровно месяц с того дня, когда Николай был отвергнут Верой Пожалостиной. Не желая, чтобы его уход из жизни выглядел как признак слабости и мужской несостоятельности, Прознанский обставил его романтически-загадочно: написал анонимку, заронил зерно сомнения в души близких… А вдруг и правда есть некая законспирированная организация, с которой Николай имел некие загадочные связи и которая уничтожила его? Нечаевщина еще ведь у всех в памяти. История с папиросами, пропитанными морфием тоже неслучайна. Николай понимал, что после его смерти начнут вспоминать и по-новому оценивать события последних дней и отравление странными папиросами предстанет необъяснимо-загадочным предостережением. Близкие будут вспоминать об этом и сетовать: как же мы не уберегли его после первого покушения? не поняли? не насторожились?
— Присяжные долго совещались? — спросил Шумилов.
— Час сорок. Для процесса по убийству это пустяк, — ответил Хартулари, — Вердикт был предсказуем. Один Шидловский не хотел этого понимать.
— Алексей Иванович, расскажите что с Вами? Какова Ваша будущность? — поинтересовалась Жюжеван.
Шумилов кратко поведал о собственном заявлении и том, что уже два дня сидит безвылазно дома, перечитывая романы любимого Федора Михайловича Достоевского.