Тогда я снова ударил ее хлыстом.
— Ой! — вскрикнула она.
— Возможно, тебя следовало бы убить, — произнес я.
— Прости меня, господин, — попросила она. — Пожалуйста, не бей меня, господин.
— Ой! — снова в отчаянии воскликнула она, в то время как хлыст без промедления ударил ее.
— И ты была небрежна в проявлении почтения, — заметил я.
— Да, господин, — согласилась она, — прости меня, господин.
Я снова ударил ее.
— Ты думала, такие вещи останутся незамеченными? — спросил я у нее.
— Нет, господин, — ответила она. — Прости меня, господин.
— И ты была дерзкой, — добавил я.
— Да, господин, — сказала она. — Прости меня, господин!
Я снова ударил ее.
— Ты ожидала, что твоя дерзость пройдет незамеченной?
— Нет, господин. Пожалуйста, пожалуйста, прости меня, господин! Ой! — закричала она от боли, получив еще один сильный удар хлыстом.
Ее голова была опущена. На изразцах были слезы.
— Что мне делать с тобой? — спросил я.
— Я — твоя рабыня, — ответила она. — Ты можешь делать со мной, что хочешь.
— Мне это известно, — проговорил я.
— Да, господин.
— Почему ты была дерзкой?
— В таком положении трудно говорить, — сказала она.
— Говори, — приказал я.
— Когда я узнала тебя, то подумала, что могу использовать твою слабость и победить тебя. В этом для женщины есть определенное наслаждение, потому что тогда она становится немного мужчиной, хозяином, хотя в глубине души она знает, что это не так. К тому же ей нравится мучить слабых мужчин, мужчин слишком мягких, чтобы надеть на нее цепи, которые она жаждет носить. Разумеется, такие удовольствия мелкие и пустые, и мы в глубине души знаем это. Каждый пол имеет свое место и ни один не будет счастлив, пока не займет его. Место мужчины быть хозяином; место женщины — служить ему. Горианские мужчины, конечно, не считают нужным терпеть наш вздор. Они быстро ставят нас на место. Они делают из нас рабынь. Не будь ты с Земли, я бы не осмелилась вести себя так. Увидев тебя, помня тебя с давних пор, мне не пришло в голову, что я стою на коленях перед тем, кто стал в действительности горианским мужчиной. Жаль, что я не поняла этого раньше. Я бы уберегла себя от большой боли. Женщины ввязываются в битвы, которые стремятся проиграть. Мы хотим, чтобы нас сокрушили и завоевали. Вот почему мы боремся. Если мы не будем протестовать и бороться, какая ценность для мужчины, спрашиваем мы себя, будет в нашем покорении? Но конечно, мне не следовало бороться с тобой. Я только девушка-рабыня, девушка, уже закованная в ошейник и покоренная. Я не свободная женщина. С моей стороны было самоуверенностью позволить себе проявлять тщеславие свободной женщины. Я — рабыня. Мне следовало бы покориться тебе немедленно и полностью. Прости меня, господин. Я надеюсь, что ты позволишь мне жить.
Я рассматривал ее. Она была хорошенькая, в моем ошейнике, стоящая на четвереньках.
— Можно мне дальше объяснить свое поведение, господин? — спросила она. — Это может заставить тебя отнестись ко мне не так сурово.
— Говори, — разрешил я.
— Я хочу быть рабыней, — начала она. — Я боялась, что ты освободишь меня. Вот поэтому-то я противилась тебе. Именно таким образом я пыталась спровоцировать тебя на мое завоевание. Я пыталась разозлить тебя, чтобы ты мог сделать из меня твою рабыню и уверенно содержать меня в этом качестве.
— В этом не было необходимости, — заметил я.
— Теперь я хорошо понимаю это, господин, — ответила она. — Однако тогда я не знала этого.
Я промолчал.
— Мое поведение, каким бы глупым оно ни было, было вызвано желанием остаться в рабстве, — прошептала она, — может быть, теперь ты будешь более снисходителен к своей девушке.
— Итак, ты желаешь быть рабыней?
— Да, господин, — ответила она, — страстно.
— И ты рабыня, — сказал я.
— Да, господин, — подтвердила она, — совершенно.
— Ты думаешь, что ты свободна или что у тебя есть хоть какие-то права?
— Нет, господин. Я знаю, что такие заблуждения не дозволяются горианской девушке-рабыне.
— Ты не боишься своего рабства?
— Боюсь, господин, — ответила она, — и иногда мы ужасно боимся неопределенностей и ужасов рабства, но такие вещи делают более богатым наш опыт, добавляя к нему особый вкус и остроту, делая его более значимым. К тому же без этого мы не были бы в настоящем рабстве, к которому стремимся.
— Итак, ты принимаешь все страдания и ужасы рабства? — уточнил я.
— Охотно и радостно, господин, — ответила она, — а если мы приняли его без восторга и с дрожью, то теперь должны принять его, так как мы — рабыни.