И освятил ли тогда Старец эту мену словами, прочистив горло? Произнёс ли он пророчество, провозгласил ли знамение? Если жена земледельца питала надежды на подобное отпущение вины, то быстро с ними рассталась. Платой была монета и единственный слог.
«Так», — произнёс Старец. Вот так и было.
На обратном пути Старец нёс гвинвар на руках, милю за милей. «На своих руках», — говорится в волшебных сказках, будто это что-то невероятное — нести крошечного, неразумного младенца. Но задумайтесь. Доверил бы он её кому-то другому, пройдя за ней через столько лет и миль? Отдал бы он её в менее ловкие руки, когда его собственные всё ещё могли вытаскивать из рукавов сырые яйца в целости и невредимости?
Рассказывают, что за Старцем следовала его свита: грандиозная процессия священников и провидцев. Но, я думаю, он шёл один, притом по ночам. Под палящим светом девочка оказалась бы чересчур шумной ношей; на солнце она вопила и визжала. От луны же всегда делалась тише. Вдобавок, Старец хотел представить её неожиданно, держа при себе до конца пути. Разве не записано, что гвинвар возвеличится и свяжет королевство воедино?
Как поведали оленьи потроха и кровавые остатки вороньего пиршества: Высокий, будь он благословен, пройдёт по всему королевству, дабы её отыскать. Чудеса творятся руками подобных ему, а пророчества можно просто измыслить.
А затем и сам Старец пожелал в них увериться. Он принялся размышлять, что же такое несёт обратно, о крохотном беловолосом диве, неестественном с виду. Ведь, если уж Старец и был кем-то, то искусником в планах. Родись он лучшим образом, мог бы стать великим королём. Вот так, окутанный плащом ночи, укрывая девочку от вредного света, иссушавшего её крошечные силы и сплетая замыслы — постоянно сплетая замыслы — Старец шёл по стране.
Разумеется, днём его нельзя было принять за кого-то иного. Рост выдавал мага. Одежды не прятали. На маску ещё и показывали пальцами. Но вот ночами он выглядел всего лишь длинной тенью в мире протянувшихся теней.
Я не видал его в то время, но знаю всё. Я, как ворона, роюсь в историях выклёвывая зёрна истины. И пусть утверждают, что он примчался домой на вихре, но в тот сезон часто случались бури. Их было не меньше, чем в другие годы. Просто у легенд скверная память, а у надежды ещё хуже.
Старец возвратился домой с кашлем, от которого содрогалось всё его тощее длинное тело и без глаза, выбитого веткой. Чёрная повязка, которую он с тех пор носил, порождала другие истории. Говорили, что, когда он в первый раз взглянул на неё, на гвинвар, то окривел на один глаз. Но я узнал от ходившего за ним лекаря, что на щеке у мага появился огромный шрам, а вокруг глаза ещё оставались занозы.
А что же сказал об этой ране сам Старец?
«Вычисти это», — промолвил он. И прибавил: «Вот!» На историю тут не набралось бы. Вот почему ему приписывали слова силы.
Старец выстроил под землёй огромное убежище для девочки, дабы её не тревожил свет. Покой за покоем, заполненные всяческим скарбом, потребным принцессе, но ничего, что могло бы занять ребёнка. Разве понимал маг, что интересно таким малюткам? По слухам, Старец никогда не был младенцем. Это лишь отчасти неправда. Его вырастили сами Древнейшие. Ребёнком в свой срок он был, но лишённым детства. Оттого-то Старец так нетерпеливо ожидал, когда вырастет гвинвар. Он желал увидеть, как распускается этот белый инородный цветок, единственное его дитя.
Однако гвинвар оказалась нетороплива. Неспешно садилась, неспешно ползала, неспешно ела. Она, смахивающая на огромного белого слизняка, до сих пор не выучилась ни говорить по-человечески, ни сдерживать чрево. Под одеяниями её оборачивали пелёнками, дабы она не замаралась, хотя кто увидел бы это сквозь шёлк? Гвинвар прибавляла в размерах, но не спешила взрослеть — вещь и естественная, и неестественная. Так что в одиночестве её не оставляли.
Поэтому Старцу пришлось пересмотреть замыслы. И вот что он надумал. Маг велел каждый день избивать гвинвар, но не чрезмерно. По знаку Старец появлялся в подземных покоях и останавливал расправу. Раз за разом он входил туда перед мгновением, когда пролилась бы кровь. Затем прогонял истязателей, грозя им жуткими карами. Прошло не так много времени, а гвинвар уже смотрела на одного лишь Старца. В ожидании его прихода она обращала к дверям белое, как береста, лицо, водянистые глаза блестели. Слишком большая голова на хлипкой шее словно бы жаждала услышать его речь, хотя, как достаточно скоро выяснилось, гвинвар к тому же была и глуха.