Сумей Старец отыскать другую, такой же белизны, то, возможно, избавился бы от этой. Возможно. Но любовь принимает и более необычный облик. И лишь он один разговаривал с ней на языке бесхитростных жестов и знаков пальцами. Когда гвинвар ступила на порог женственности, беседовать эти двое стали куда реже. Такие встречи приносили хоть какое-то отдохновение от государственных дел, магических занятий и мучительных размышлений об истории.
Когда же маг по нескольку дней, а то и недель, не посещал её, гвинвар часто впадала в полудрёму. Если её кормили, она ела, а, когда поднимали с ложа, то выходила по ночам. Женщины-прислужницы принуждали гвинвар упражняться, будто какого-то редкостного полудикого зверя, но ухаживали за ней на совесть. Они догадывались, что произойдёт в ином случае.
О чём они не догадывались — что в любом случае обречены. Воспитание гвинвар Старец хранил в тайне. Лишь одна женщина, которая сбежала с любовником, рассказала про истинное положение дел. Её никто не верил, даже ухажёр, да и тот вскоре был убит в потасовке, а вместе с ним и беглянка.
Но поверил я. Мне следовало верить тому, что никак не могло оказаться истиной, принимать факты за фантазии, а изысканные фантазии — за факты.
Переменился замысел, но предсказание — нет.
Этот стишок знали все, его напевали и в чертогах властителей, и на грязных сельских тропках. Но ни мужчина, ни женщина, ни дитя не желали такого: чтобы королевство объединилось, а его язвы очистились. Законность похожа на круглый пиршественный стол — она идёт по кругу и никто не должен сидеть выше или ниже соседа. Маг ждал, пока у гвинвар появятся первые знаки женственности. А Белая ждала, пока появится обещанный ей тёмный принц — свет и тьма, две стороны одной монеты. Она принадлежала к древнему племени, он — к новому. Она держалась старой веры, он — новой. Он, как человек действия, внимал новым советникам, новым богам. У неё, действий не знающей, был лишь один советник, один бог. Об этом и говорило предсказание: старое и новое сочетаются воедино. Как же ещё можно объединить королевство?
Удалось ли магу объяснить ей это просто на пальцах? И поняла ли она? Мне известно лишь, что гвинвар ждала именно этого дня, ждала терпеливо, как сновидец и упорно, как камень. Ибо она и была такой — белый окатыш в стремительном потоке, сам недвижимый, но направляющий текущую воду другим путём.
Мне известно начало этой истории, но окончание ещё неведомо. Быть может, на сей раз от мудрости Древнейших не выйдет проку. Из ничего может получиться лишь ничего. Подобные диковины часто оказываются бесплодными. О Белых и прежде ходила молва. Иногда они рождаются и у животных. Но обычно хилые, умирающие во младенчестве или неспособные к зачатию. Королева без отпрысков — это жутко. Противоестественно.
И всё это замыслил маг, кроме только тёмного принца. Он — юный король-медведь и, по-моему, его не так-то просто уластить рукотворными чудесами. Жажду новых земель и женщин, и нужду в наследнике нельзя утолить белёсым и бесплодным подношением мага. Боюсь, королю потребуется нечто поживее.
А я? Я никто, просто пою песни и рассказываю сказки. Но остерегайтесь меня, ибо я переиначиваю минувшее и нарекаю это истиной. Заученная история — унылую, сухую и невыносимая — остаётся всем прочим. Возможно ли сказать, от каких повествований душа воспаряет выше — о том, что есть или том, что могло быть? Случился ли потоп на самом деле или у Ноя нашёлся отменный сказитель? Не знаю. Мне хватает и своих песен.
Но погодите. Мой черёд выходить на сцену. Взгляните. Я выступаю на середину зала, где дольше будут звучать отголоски песни. Простираю руки к юному королю, к старому магу, к закутанной в шелка гвинвар, которая ожидает, как ожидают и все прочие. Склоняю голову, но возвышаю голос.
«Услышьте», — произношу я, и тон мой вкрадчив и негромок. «Услышьте же, лорды и леди, как я спою о грядущих днях. Спою о времени, когда королевство станет единым. И песнь эту я назову балладой о тёмном короле Артосе и пресветлой Гвиневре».
перевод — Sebastian