Фауст От их речей охватывает стыд И за себя и за дела отцовы. Отец мой, нелюдим-оригинал, Всю жизнь провел в раздумьях о природе. Он честно голову над ней ломал, Хотя и по своей чудной методе. Алхимии тех дней забытый столп, Он запирался с верными в чулане И с ними там перегонял из колб Соединенья всевозможной дряни. Там звали "лилиею" серебро, "Львом" - золото, а смесь их - связью в браке. Полученное на огне добро, "Царицу", мыли в холодильном баке. В нем осаждался радужный налет. Людей лечили этой амальгамой, Не проверяя, вылечился ль тот, Кто обращался к нашему бальзаму. Едва ли кто при этом выживал. Так мой отец своим мудреным зельем Со мной средь этих гор и по ущельям Самой чумы похлеще бушевал. И каково мне слушать их хваленья, Когда и я виной их умерщвленья, И сам отраву тысячам давал. Бирюкова: Гы-гы-гы. Хоть честно сказал. Вагнер Корить себя решительно вам нечем. Скорей была заслуга ваша в том, Что вы воспользовались целиком Уменьем, к вам от старших перешедшим. Для сыновей отцовский опыт свят. Они его всего превыше ставят. Ваш сын ведь тоже переймет ваш взгляд И после новое к нему прибавит. Фауст Блажен, кто вырваться на свет Надеется из лжи окружной. В том, что известно, пользы нет, Одно неведомое нужно. Но полно вечер омрачать Своей тоскою беспричинное Смотри: закат свою печать Накладывает на равнину. День прожит, солнце с вышины Уходит прочь в другие страны. Зачем мне крылья не даны С ним вровень мчаться наустанно! На горы в пурпуре лучей Заглядывался б я в полете И на серебряный ручей В вечерней темной позолоте. Опасный горный перевал Не останавливал бы крыльев. Я море бы пересекал, Движенье этих крыл усилив. Когда б зари вечерней свет Грозил погаснуть в океане, Я б налегал дружнее вслед И нагонял его сиянье. В соседстве с небом надо мной, С днем впереди и ночью сзади, Я реял бы над водной гладью. Жаль, нет лишь крыльев за спиной. Но всем знаком порыв врожденный Куда-то ввысь, туда, в зенит, Когда из синевы бездонной Песнь жаворонка зазвенит, Или когда вверху над бором Парит орел, или вдали Осенним утренним простором К отлету тянут журавли. Бирюкова: Тьпу! Опять за свое! Зануда немецкая. Что это могло бы означать? Спускает курок ливонверта, мягко, без удара, и прячет его в стол. Ливонверт прячет, бля, а не курок! Идиоты… Вылазит из кресла, уходит. Возвращается с большой, на 750 мл. чашкой, коричневого стекла, из которой идет пар. В чашке чай. Жидкость коричневого цвета, бля! С характерным вкусом и запахом. И без сахара. Потому что Бирюкова чай пьет только без сахара! И не надо кричать, что она фошизд, потому что у нее и чашка коричневая и жидкость в чашке тоже! Дашка садится за стол, выдвигает ящик и достает из ящика конфету. С орехом!.. И переводит взгляд на монитор – там хранитель экрана. Дергает мышь – появляется изображение. Сразу сам Мефистофель. Что-то мелет, стихами причем. А что – не понять! Но мы и так знаем – сыплет заманчивыми предложениями.