От разницы температур в левой и правой руки мужчины, у Ники шли мурашки по всему телу. Ей так это нравилось, что как только на нее снова накатывала приятная дрожь, ощутимая кожей, ее стоны становились протяжнее и громче, словно у них с Джеймсом не прелюдия, а самый настоящий жаркий секс, к которому они вот-вот перейдут. Если Барнс, конечно, позволит Нике снять с него последние элементы одежды. Но, с другой стороны, кто сказал, что нужно снимать все?
В пылких поцелуях и нескончаемых прикосновениях, которые из-за перевозбуждения Ники порой становились заряженными и забавно поднимали волосы на голове Барнса, ведь девушка цеплялась за них, они переместились к барной стойке. Диван показался Баки скучным и классическим вариантом, а та поза, в которой они рьяно сливались друг с другом у стены, чуть ли не задыхаясь, ведь они не желали отрываться от губ друг друга, как раз и показалась подходящей. Просто для Ники Джеймс решил создать чуть более комфортные условия, да и с ней было бы куда удобнее управляться, если она будет сидеть.
— Боже, Джеймс… — все, что успела произнести Ника, почувствовав сначала, как Барнс усадил ее на твердую поверхность, заставляя расставить ноги шире, а следом и его член, когда он сделал псевдо-фрикцию, простимулировав ее клитор сквозь их одежды.
Фраза, вырвавшаяся из Ники полушепотом, вызвала у Джеймса ухмылку — в последний раз подобные слова, произнесенные именно так, он слышал ой как давно. А с учетом того, что сейчас они вырывались еще и из расцелованных губ любимой девушки, а не девчушки на одну ночь, они были великолепны. Слышать их было не то, что приятно, а больше. Они вызвали и давали еще большее чувство уверенности и гордости, ведь именно благодаря нему Ника так извивалась и стонала.
И узнать, что же с ней случится, когда они зайдут еще дальше, мужчине уже не терпелось. Но он все же позволил ей снять с него штаны и нижнее белье. Правда, только чуть ниже бедер, так, чтобы ему было удобно.
— Этого более чем достаточно, — шепотом произнес Баки ей на ухо, поглаживая ее руки, пока он уводил их от себя.
Как только Ника ладошками почувствовала барную стойку, Барнс отпустил их и прикоснулся к ее бедрам, поднимаясь вверх до талии. Он поглаживал большими пальцами ее живот, ребра, наслаждался тем, в какой его девушка форме и какая у нее мягкая кожа… А когда он сжал ее грудь, идеально умещающуюся в его ладонях, он стиснул указательными и средними пальцами ее соски и следом чуть толкнул девушку, чтобы она легла. И какой бы Ника ни была требовательной, что она без устали доказывала во время прелюдии, кусая шею Джеймса, целуя его плечи, прижимаясь пуще к его торсу и не только, ее прыть в конечном счете поугасла, потому что она поняла, что иначе у них с Барнсом будут соревнования, и никто из них удовольствия не получит.
Но играть в поддавки, конечно, все равно было не в правилах Ники, поэтому она в какой-то степени продолжала подначивать мужчину: резко и с силой притянула его к себе ногами за его бедра, не позволив ему живой рукой прикоснуться к ее лону сквозь уже влажную ткань белья.
Из мужчины вырвался стон, он стиснул зубы, гневно посмотрев в блестящие от возбуждения глаза Ники, явно теряющей терпение.
— Доигралась, — твердо прозвучало из его уст, он практически поставил ее перед фактом, что у него сил не меньше, чем у нее.
После хриплых слов Джеймса, не прошло и секунды, как он отодвинул нижнее белье Ники и вошел в нее двумя пальцами, совсем немного их подгибая, чтобы движениями коснуться самой чувствительной точки, которую достаточно стимулировать поглаживаниями разной интенсивности.
Ему хотелось помучить ее, послушать ее все больше разливающиеся по полупустой квартире стоны, порой отбивающиеся эхом от стен; увидеть, как Нике хорошо настолько, что на бедной барной стойке остались черные следы от подушечек ее пальцев, которые бесконтрольно искрили. А следом взять ее так, как никогда раньше. Грубо и страстно выбивать из нее такие крики, что она сорвет голос или будет пищать, не в силах выразить удовольствие иначе.
— Джеймс! — услада для ушей Барнса, мотивирующая его сделать толчки настолько глубокими и быстрыми, что комната наполнилась еще и шлепками их тел.
Баки проникал в нее чуть ли не по самые яйца, ставшие мокрыми, как и бедра девушки, из-за ее смазки. Как хорошо, что барная стойка была прикреплена к полу.
— Джеймс! — он мотнул головой, прикрыв глаза. Как же ему чертовски нравилось слышать свое имя именно так. Баки был готов поклясться, что он хочет записать стоны Ники и слушать их вместо любимого джаза.