Патахха молчал, стоя рядом, и она, наконец, отвернувшись, пошла вперед, спускаясь с пригорка, который скрыл оставленное за спинами стойбище.
Куда шли, не спрашивала, надо будет Патаххе — сам скажет. А пока он просто махнул жилистой рукой, торчащей из закатанного по случаю тяжелой жары рукава.
— Хром я и стар. Так что идти будем долго.
Жаворонки висели невидимые в солнечной высоте, сыпали вниз бусинки трелей. Светлые облака плыли медленно, таща по мягким холмам прозрачные пятна теней. И стоял зной, держал на весу иссушенные к верхушкам стебли трав, казалось, они тоже плыли, как плоские облачные покрывала, не касаясь земли. Нежные переходы цвета рождали прекрасные плавные узоры огромного ковра. Желтая травяница, зеленые и сизые купы полыни, сиреневые поля кермека, красные лужайки сладушки на солончаках, светлые полотна ковыля. Если смотреть вдаль, казалось, степь медленно покачивается, поворачиваясь, и летит, поднимая идущих к небу. Плавные холмы не останавливали глаза, но вдруг за очередной низкой грядой открывалось яростно сверкающее озерцо, проплывало медленно обок и скрывалось за спиной, окруженное высокими щетками тростников — зеленых и ярко-желтых.
Патахха шел без остановок, и Хаидэ, приноровившись к мерному шагу старика, брела рядом, почти дремля на ходу. Мысли качались в голове вместе с шагами, их сменяли обрывки воспоминаний, но ни одной не могла она додумать и ни одного завершить. Отлетая при каждом следующем шаге, возвращались уже измененные, ленивые и прозрачные.
Дважды садились отдохнуть, пили воду, а перекусить было нечего, Патахха не велел брать с собой еду.
И вот, уже к вечеру, впереди, с небольшой высоты пологого кургана открылась большая низина, полная яркой серовато-зеленой травы, из которой торчали черные кривые скалы. Будто десяток великанов высунули из земли корявые пальцы, и замерли так, указывая ими в светлое небо.
Помогая Патаххе спуститься по скользкой, полегшей на склоне осоке, Хаидэ с удивлением осматривалась. Идя следом за стариком к центру странного места, спросила, и эхо запрыгало среди черных колонн, возвращая ей собственный голос:
— Что это, Патахха? (это… Патттахха… что…) Где мы? (мы… мы…)
— Да так. Степь. (степь… так…)
Они ступили в центр, окруженный разновысокими колоннами, и эхо стихло, оставшись за пределами очерченного ими круга.
— В степи много всего, безымянная. И странных мест тоже много.
— Никогда не видела я такого.
— Хочешь, сложи о нем легенду, — смешок шамана увяз в тишине, как в горсти сухого мха, — ее будут повторять, веря, что она пришла из древних времен.
— Может, она и будет правдой?
Осторожно ступая кожаными сапожками по гладкому, будто вручную тесаному камню, женщина оглядывалась, перебирая глазами ряды колонн. Шаман вздохнув, сел, снимая сумку. Вынул флягу с водой и напился, протянул ее спутнице.
— Бери. До заката всего-ничего. А потом пить воду нам нельзя уж. Только ждать, когда столбы цветом сравняются с воздухом и останется с нами только молодая луна.
Княгиня тоже села, сторожко водя глазами. Шаман, пряча флягу в суму, рассмеялся.
— Да не сторожи. Все обходят это место, тут никого никогда. Только мы с тобой.
Солнце теряло силу, скатываясь к краю травы, распухало, становясь огромным. И наконец, село на вершину столба, поползло вниз, — как только не развалилось, рассеченное кривой черной тенью. И ушло, последний раз блеснув багровым лучом, оставило на небе кровавую зарю, всю в переливах огня.
— Сейчас, — глухо сказал шаман, в полной тишине, ни ветра, ни птиц тут не было слышно, — на тебе, пока еще вижу.
Хаидэ приняла в руку крошечный пузырек тусклого радужного стекла, тронула пальцем плотно притертую деревянную пробку. Спросила, слегка хриплым голосом:
— Мне выпить это?
Вокруг темнело и вместо Патаххи еле различимый черный силуэт, пошевелившись, ответил:
— Держи пока. Не потеряй. Коли не сумеешь вернуться, хлебнешь.
Темнота становилась гуще, голос его удалялся, терялся в ней, растворяясь. Становился еле слышным далеким шепотом.
— Как перестанешь видеть, то и слышать не будешь. Но я тут.
Она моргнула, силясь разглядеть исчезающие в черном воздухе черные колонны.
— Патахха…
Еле слышный вздох донесся в ответ. И наступила кромешная, черная пустота. Глухая и бесконечная. Но одновременно твердая, у самых глаз и ушей. Такая твердая, что княгиня открыла рот, в панике вбирая воздух, будто он последний между ней и темнотой, и сейчас она задохнется. Но воздух лениво потек в грудь, пугая своей явно ощущаемой чернотой. Как темная отрава, которая везде и ничего кроме нее не осталось.
Сжимая в потной руке граненый пузырек, Хаидэ беспомощно посмотрела вверх и выдохнула, цепляясь глазами за острые рожки луны, исступленно-белой, налепленной на мрак. Ничего и никого не было. Только она и белая лодка луны, задранная стоймя.
«Дождя не будет. Вода не выльется из лунной горсти».
Мысль казалась чужой, пришедшей снаружи. А в голове было пусто и темно. Шея заболела и княгиня, опустив голову, уставилась перед собой, стараясь дышать спокойно. На краю взгляда замелькали оранжевые круги, закрутились быстрее и быстрее, нагоняя тошноту, кинулись вперед, устилая пространство. И вдруг вспыхнули, мельтеша смутными картинками, толкающими друг друга. Еле успевая зацепить взглядом мелькание, княгиня не успевала узнать и через малое время бросила, а из памяти все вываливались, тут же забываясь, сцены боев, тучи повозок, копыта коней, лица, руки, лодки и копья.
И когда она обмякла, позволив миру взять себя целиком, свет пыхнул и лег плашмя, заливая огромное пустое пространство, в котором никаких черных столбов, и шамана рядом, а лишь вечная степь, украшенная цветными травами, до самых краев. Княгиня дышала, и степь дышала вместе с ней, помаргивала верхушками трав, пласталась равнинами. Поднимала широкую грудь, холмясь макушками и грядами курганов, выдыхала, проваливаясь просторными низинами, полными зелени и голубизны.
— Я, — глубоким голосом сказал ее рот.
«Чей?»
— Степь…
«Кто говорит?»
— Я…
Тело женщины плыло, растекаясь и дальние границы его без боли отслаивались, расплываясь теплыми льдинками, оттекали, кружась, росли, увеличивая пространство. А в груди вдруг кольнуло, и она задержала мерный радостный вдох. Счастье, что окутало ее, подобралось, сторожа уши, быстро оглянулось, скользя глазами по цветным травам.
— Вот…
Перед ней мерцало, наливаясь мраком, маленькое черное пятнышко. И с каждым его движением в грудь приходила боль. Тем большая, чем сильнее растекалось, увеличиваясь, пятно.
— Что… это…
Она дернула головой, поймав черный трепет сбоку. Еще одно пятнышко появилось, стало расти, так же дыша и набираясь сил.
И вот уже мир покрылся неровными черными следами. Большие и маленькие, они торчали среди травы и холмов, и далеко, где виделось ей, степь кончалась, переходя в горсти белых городов и красные пески раскаленных пустынь, тоже черными остриями вспыхивали узелки. И уже не гасли, становясь сильнее.
Она перевела глаза на первое. Ужаснулась тому, что пока глазела по сторонам, пятно выросло в безобразную темную язву с бугристой поверхностью, вытянуло в стороны извилистые лучи, и некоторыми дотянулось до дальних пятен, соединяясь с ними.
— Ах-ах-ах, — мерно говорил темный воздух, и бугры на маслянисто-черной поверхности поднимались и опускались одновременно. Все новые пятна тянули изломанные корни к соседним, встречаясь среди трав, сливались, и темнота вздыхала громче, маслянее, жирнее. Голова у Хаидэ кружилась от слабости, глаза растерянно переползали от одного пятна к другому и, наконец, не в силах дальше просто сидеть, она, опираясь рукой на теплые плиты, попыталась встать. Падая, подламывая трясущиеся, как у старухи колени, все же поднялась и, покачиваясь, огляделась.