Моё определение монстра было настолько неверным, что все в Уилсоне, в доме Штейнов использовали этот ярлык как ни в чём не бывало, и теперь, когда я столкнулась с настоящим монстром, я поняла, что такое я себе и представить не могла. Первое, что меня поразило, это то, насколько молод был Хайнер. Как такой молодой человек мог быть таким извращённым? Как он мог так тщательно всё спланировать? Когда я спросила его, почему он не сделал всё проще, зачем вовлекать всех нас, имея так много вариантов, которые увеличивали риск того, что что-то может пойти не так, он ответил: "Разве так не веселее? Это как марионетки без нитей, движущиеся по моей прихоти, по моей воле. Кроме того, я должен был доказать свою смелость, своё превосходство. Как бы я смотрел ей в лицо, заполучив её, если я не мог сказать ей, что победил и превзошёл её мужей?
Мила Штейн.
Хайнер упоминал о ней только по мере необходимости, и хотя он признался, что она была у него, я никогда её не видела, потому что никогда не покидала свою тюрьму: до смешного белой комнаты без окон, от которой меня тошнило во все стороны, чтобы придать ей немного цвета. Я выходила оттуда только тогда, когда Хайнер водил меня в лабиринт и всегда завязывал мне глаза, пока я туда не попадала. Я не знала, что такое настоящий монстр, до тех пор, пока моё существование не свелось к тому, что я стала объектом чьего-то извращённого веселья. Моё единственное общение сводилось к разговорам с ним, поэтому, когда он не навещал меня, я проводила дни, погружённая в свои мысли, в бессилии, которое я чувствовала, находясь взаперти, без какого-либо контроля и что моя жизнь зависела от человека, ответственного за то, что случилось с моей матерью.
В первые дни я прошла все стадии: кричала, нападала на Хайнера каждый раз, когда видела его, плакала, пока мои глаза не распухли настолько, что я едва могла видеть, отказывалась есть, чтобы посмотреть, добьюсь ли я этим чего-нибудь. Ничто не вызвало у Хайнера реакции, потому что ему было плевать на меня, и в тот момент, когда мне это стало ясно, я поняла, что плакать, кричать на него или отказываться от еды для меня не вариант, если я хочу выжить.
Поэтому я изо всех сил побежала по лабиринту... Это была особенно тёмная ночь, без луны. Единственное преимущество в том, что мои наказания были такими частыми, это то, что я уже расшифровала путь, ведущий к выходу из лабиринта. Все кусты выглядели настолько одинаково, что я засомневалась, что нахожусь на правильном пути, пока не завернула за угол и не увидела вдалеке выход. Моё бедро горело, горячая кровь стекала по моей коже, проходя по колену, пока не достигла ступни. Я совершила ошибку, зажимая рану во время ходьбы, и теперь мои руки были в крови, багровые пятна на моём белом платье. Это было нехорошо, потому что я замечала взгляд Хайнера по всему своему телу и пятнам крови каждый раз, когда выходила из лабиринта. Ему это нравилось, и это пугало меня, потому что ничто не могло помешать ему прикоснуться ко мне или сделать что-то ещё, если я спровоцирую его. Я в отчаянии направилась к выходу, но внезапно остановилась, увидев, как он шагнул из кустарника, преграждая мне путь. Тонкое металлическое лезвие его ножа сверкало в его правой руке.
— На этот раз всё будет не так просто, Лия, — его голос всегда вызывал у меня дрожь.
Я сжала кулаки и попыталась понять, чего он хочет. Хайнер поднял свою свободную руку и жестом пригласил меня подойти к нему.
— Тебе придётся найти способ пройти мимо меня.
— Нечестно менять правила игры в последний момент, — ответила я. — Какой смысл мне искать выход, если ты будешь просто поджидать меня в нём? Это несправедливо.
Хайнер рассмеялся, и я изо всех сил попыталась держать голову высоко поднятой.
— Думаешь, я забочусь о справедливости? Ты всё ещё наивна.
— Я не наивна, ты не можешь смириться с тем фактом, что я каждый раз побеждаю тебя в этом, — я указала ему на наше окружение. — Так что теперь ты прибегаешь к обману. Надеюсь, Мила об этом не узнает, держу пари, что никому из её мужей не приходилось обманывать, это просто проявление неполноценности.
Улыбка исчезла с его лица, и сжатые челюсти заставили меня с трудом сглотнуть, но я никогда не покажу свой страх. Несколько секунд он ничего не говорил, его ледяной взгляд был устремлён на меня.
— Теперь я понимаю Хайса, — я напряглась при упоминании этого имени. — В тебе есть что-то такое, что побуждает подчинить тебя, заставить замолчать эти губы, которые только и умеют, что бросать вызов опасному человеку.