Следующую лавку можно было смело именовать дворцом среди окружающих ее крошечных лавчонок и мастерских. Здесь царили ткани. Нежные шелка, яркие камки, прозрачные батисты, тончайшие бархаты… С ними соперничали неброская и теплая шерсть, грубое, но прочное сукно… Сотни и тысячи лент, кружева и холсты, нити для вышивания и бусины, бисер и тисненные золотом кожи…
О, от такой яркости могли разбежаться глаза и у самого спокойного покупателя. Халиф же Гарун аль-Рашид спокойным вовсе не был. Более того, приказчики этого пестрого царства никогда еще не видели столь взволнованного и восторженного покупателя.
– Умар, иди сюда! Я хочу вот этот отрез… На…
Тут халиф замялся. О, названия комнат он знал очень хорошо, но вот как может быть меблировано загородное поместье, представлял себе весьма смутно. И потому ограничился лишь тем, что попытался указывать, для каких покоев будет предназначен тот или иной кусок ткани.
– Вот это в кабинет… Это к камину… Это… да, в библиотеку… Этот белый батист украсит полки с книгами… и ту белую вазу…
Внезапно тихое хихиканье оборвало пиршество покупок халифа. Визирь ахнул, а Гарун аль-Рашид в крайнем гневе обернулся на звук.
– Как смеешь ты, негодная, смеяться надо мной?!
Умар, уму которого мог бы позавидовать и весь диван какого-нибудь крошечного княжества, успел прошептать:
– Остановись, Клавдий, ведь ты же простой иноземец, только вчера купивший поместье у стен города…
И, о чудо, этих простых слов хватило халифу, чтобы овладеть собой. Он улыбнулся и совсем другим тоном повторил:
– Как смеешь ты, негодница, смеяться надо мной, богатым чужестранцем?
– Прости меня, добрый господин, но я смеялась не над тобой, а над тем, что ты захотел белым батистом украсить книжные полки и вазу…
Девушка ответила халифу чуть виноватым взглядом, и тот понял, что пропал. Ибо эти черные глаза были столь погибельно глубоки, щеки столь нежны, а уста столь прекрасны, что могли принадлежать лишь одной девушке. Хозяйке всех его снов и той единственной, которой суждено стать тайной его души.
Диковинный медальон с черным камнем украшал шею девушки, а пальцы, сжимавшие калам, были измазаны чернилами. Халиф не мог оторвать глаз от этих черных пятен на нежных пальчиках, мечтая о том миге, когда сможет поцелуями покрыть каждый из них.
О, любовь бывает столь же стремительна и столь же неотвратима, как смерть. И обе они, сестры и противницы, овладевают существом человеческим в единый миг, не давая возможности опомниться или попросить о пощаде.
– Прости и ты меня, добрая девушка. Я всего лишь невежественный иноземец по имени Клавдий, не знакомый с традициями и обычаями твоей родины, не знающий ее привычек и моды. У меня на родине иногда украшают вазы таким… как ты сказала… а, да, батистом…
Девушка еще раз хихикнула.
– Тогда у тебя на родине должны и вот такой мех класть на ложе… а вот этим бархатом укрываться…
– И такой полосатой… да, такой полосатой камкой завязывать голову перед молитвой… – подхватил халиф.
– И такой шелковой лентой перевязывать тучное чрево…
Первой не выдержала девушка. Она звонко рассмеялась и проговорила:
– Да пребудет с тобой милость Аллаха всесильного и всеведающего, добрый Клавдий! Добро пожаловать в прекрасный Багдад и в лавку моего дядюшки, достойного Сирдара!
– А как зовут тебя, о украшение вселенной?
– Меня зовут Джамиля, – ответила девушка и покраснела до корней волос.
Макама одиннадцатая
Давно уже ушел из дядюшкиной лавки этот чудной иноземец, но Джамиля все еще смотрела на распахнутые двери, за которыми он исчез. Щеки ее горели от одного лишь воспоминания о его пылких взорах, а рука все время трогала ткани, к которым прикасались его ладони.
Какая-то доселе неизвестная Джамиле часть ее существа едва слышно шептала: «Это он, юноша твоих грез. Никогда на свете не найти тебе никого лучше этого черноволосого красавца…»
Девушка задумчиво взялась рукой за медальон, как делала всегда, и подивилась его теплой тяжести. Обычно камень, к которому она прикасалась, освежал ее прохладой и нежностью рисунка, но сейчас все было иначе. Словно часть жара из души самой Джамили передалась черной агатовой кошке.
«Что со мной, о Аллах милосердный?» – подумала девушка. И услышала от дяди ответ на свой невысказанный вопрос.
– Джамиля, крошка, да ты влюбилась!
– О чем ты, дядюшка?
– Малышка, не морочь голову своему старому дяде! Уж мне ли не знать этого мечтательного выражения лица? Уж мне ли не понимать, почему вдруг ты застыла в неподвижности, а щеки твои горят огнем… Ты влюбилась в этого странного болтливого иноземца… И это совершенно ясно, как и то, что сегодняшний день благодаря покупкам этого удивительного юноши стал чуть ли не самым удачным днем моей торговли!