Я выругалась уже про себя и шагнула за ближайшее бревно.
Факелы бросали пляшущие тени, ветер бил в лицо. Никто не смотрел в мою сторону.
Хорошо.
Холод прошёл по коже, когда я отпустила личину.
Внутри всё сжалось, будто сердце пролезало сквозь игольное ушко.
Плечи расширились, подбородок стал тяжелее, дыхание — глубже.
Запахи тоже изменились: дым стал кислее, вода — острее.
Через несколько ударов сердца на месте дрожащей девицы стоял мужик — мокрый, широкоплечий, с грубым голосом и со злым выражением лица. Я провела мозолистыми пальцами по грубой суконной рубахе. Одна из особенностей моего дара – одежда всегда подстраивается под новую личину.
Я пару раз втянула воздух — проверила, как звучит новый тембр.
— Так-то лучше, — хрипло пробормотала себе под нос.
Пора.
Я выскочила обратно к реке, где толпились мужики.
— Эй вы! — рявкнула, даже не стараясь перекричать шум. — Что, решили ждать, пока всё рухнет?
— А ты кто такой, умник? — отозвался тот же бородач, что меня гнал.
— Тот, кто видел, как плотины рвёт по весне, — отрезала я. — Ставь мешки выше, под уклон, не под дырку. Сейчас течение их вдавит, и держать будет.
— А ты уверен?
— Нет. Хочешь проверить — проверяй потом, когда у тебя из избы лодка выйдет!
Они переглянулись. Вода заорала громче, и будто сама подтвердила мои слова.
Первым двинулся бородач. Остальные за ним.
Мешки легли, как я сказала. Поток ударил, вспенился, потом сбился — и вдруг ушёл вбок. Почти сразу стало тише.
— Работает! — крикнул кто-то. — Быстрее! Ещё!
Я ощутила, как тянет в груди — не от гордости, а от облегчения.
Казалось, сама река на мгновение затаила дыхание.
Но радоваться было рано. Чуть ниже вода уже рвалась по другой кромке, цепляясь за песок и бревна, будто ища слабое место.
— Подвинь вторую подпорку! — крикнула я. — Да не туда, выше, выше, я сказал!
Голос у новой личины оказался глухой, с хрипотцой — командный, почти грубый. И самое удивительное — меня слушались. Без спора, без усмешек. Просто делали, как сказала.
Я действовала автоматически. Подгоняла, показывала, где закинуть мешок, где держать брёвна.
Грязь хлюпала под сапогами, холодная вода просачивалась под рубаху, но тело держалось крепко.
На миг даже забылось, кто я есть.
Потом по спине пробежал неприятный холодок — не от ветра.
Где-то неподалёку послышался голос Лиса:
— Эй! Кто там орёт?
Проклятье.
— Держи здесь! — рявкнула я мужикам и поспешно отступила за штабель брёвен.
Я облокотилась на дерево, жёстко втянула воздух.
Мир качнулся.
Холодная дрожь прошла по телу, кожа словно снова сжималась, возвращаясь к своей привычной форме.
Плечи сузились, подбородок стал легче, дыхание — короче.
Когда я распрямилась, от мужчины осталась только я — мокрая, растрёпанная, с ввалившимися от напряжения коленями.
— Эй! — послышался знакомый голос. — А я тебя ищу, бумажная душа.
Лис вышел из-за поворота с факелом в руке — весь в грязи, но ухмыляется, как обычно.
— Ты чего тут? Мы уже думали, тебя унесло и теперь где-то по реке плавает архивариус, читающий вслух инструкции по плаванию.
Я моргнула, пытаясь вернуть себе дыхание.
– Э-э… ну… я просто… проверяла… не размокли ли инструкции, — выпалила я, глядя на него снизу вверх с самым честным выражением лица. — Вдруг их потом придётся… сушить.
Лис уставился пару секунд, потом расхохотался.
— О, точно! Главное — чтобы отчёт был в порядке, да? Даже если сам утонешь.
— Ага, — кивнула я серьёзно. — Бумага не прощает небрежности.
– Ладно, пойдём, маршал собирает всех у плотины.
Я пошла за ним, чувствуя, как холодная вода в сапогах чавкает при каждом шаге.
Когда мы подошли, Морн стоял чуть выше, подсвеченный пламенем факелов. Вода вокруг уже отступала, оставляя после себя вязкую глину и обломки мешков.
Он обернулся.
— Тея, что ты делала у склона?
Я моргнула, изобразив растерянность.
— Считала… камни. Или бревна. Точно не помню, что из них чаще встречается в природной среде.
Лис хохотнул, но Морн, был как всегда серьезен.
— Главное, чтобы не считала, сколько раз могла утонуть, — произнёс он сухо. — В следующий раз — держись ближе к людям.
Я послушно кивнула.
Морн отвернулся, отдавая короткие распоряжения, и я выдохнула.
Факелы гудели, словно уставшие насекомые, а река шумела уже не угрожающе, а тяжело, как человек, наконец переведший дыхание после бега.