— Спать, — уже не шептал, а приказал кучер.
И снова в нос ударил этот липкий запах.
Я видела, как маршал зло моргнул, как сжал челюсть, как с усилием вскинул клинок — и ударил в воздух, как будто резал ткань сна. На миг получилось. На миг он снова стал тем же, прежним — резким, точным. Но второй слой добрался до него, отправляя в темноту.
— Дальше, — бросил кучер. — Девица.
— Попробуй, — сказала Элла очень спокойно.
На неё насели сразу трое. Она стояла, как на льду: ни на шаг не отдавая то, что уже заняла. Удары — короткие, низкие. Она не рубила — кусала. Лезвие её клинка било по связкам, по ремням, по суставам. Каждый шаг — осмысленный, без суеты. Один противник отскочил, прижимая руку. Второй припал на колено, схватившись за икру. Третий рванул к ней впритык, пытался захомутать, схватить — Элла ушла под руку, ударила под рёбра — не насмерть, но так, что у человека сразу кончился воздух.
— Грем! — рявкнул кто-то. — На неё!
Грем послушался. Пошёл, как и прежде: прямо. Элла отступила — два шага, три — выровняла дистанцию, попыталась завести его в бок. Он не дал. Он давил массой и бессмысленной силой — как валун. Элла скользнула вправо, забирая линию, полоснула по предплечью. Грем взревел, но не остановился. Ещё шаг — и он уже рядом, очень близко. Элла не успела уйти. Он не ударил мечом — он попытался ударить ей головой. Поле зрения у меня стало узким, как щель. Я видела только их двоих — её лёгкость и его неуклюжую мощь. Удар пришёлся мимо — по виску, скользом, но достаточно. Элла пошатнулась. В этот же миг кто-то сзади ударил её рукоятью по затылку — коротко, без замаха. Элла опустилась на колено, прижала ладонь к голове, попыталась встать — и не смогла. Её глаза оставались ясными — на секунду — а потом заставили закрыться.
Я осталась одна стоять у кареты. Вокруг — дышащие чужие, чужие крики, чужая злость. Я на миг застыла. У меня было пару артефактов припасено. Но я никогда не была хороша в том, чтобы идти нахрапом. Моя линия поведения всегда заключалась в том, чтобы идти хитростью. И сейчас идти напролом, открывать свой настоящий лик, у меня не было никакого желания.
Кучер, между тем, уставился на меня оценивающе.
— Девицу бережно, — сказал он. — Она нам пригодится.
— Я… — я открыла рот. Надо было сказать что-то очень глупое и очень правдоподобное. — Я… я архивариус. Я ничего… я не… — голос у меня сорвался сам собой. Отлично. Роль работает за меня.
Грем подошёл ближе. Его глаза были светлыми и пустыми. Он не поднимал меч. Он поднял руку — такую тяжёлую, как бревно.
— Не надо, — сказал кучер. — Я сам.
Он зашептал и меня качнуло из стороны в сторону. Мир чуть поплыл. Я знала, как это работает. Ты закрываешь глаза — и всё. И если хочешь не закрыть — нужно зацепиться за что-то острое. За за боль. За страх. За радость.
Я вспомнила молнию. Ночь. Завязки плаща у лица, что лезли мне в рот. Сердце, бьющееся не моё, но рядом — ровное и спокойное.
Мне хотелось зацепиться. Очень.
— Не бойся, — мягко сказал кучер. — Заснёшь — и всё.
— Я… я не люблю молнии, — прошептала я ему, сама не понимая зачем.
Он дернул уголком губ, и на секунду в его взгляде мелькнуло: «какая странная» — и исчезло.
Я попыталась отойти — нога запуталась в собственном плаще. Отлично. Архивариус уронит себя сам — лучше любого сна.
— Спи, — повторил он.
Я ещё слышала голоса. Кто-то сказал: «Связать». Кто-то — «Лошади». Кто-то ругнулся. Бархатные шторы на карете всё так же не шевелились.
А потом я провалилась туда, где тихо.
Меня накрыло мягко, как одеялом. Но в последнюю секунду я успела увидеть: Морн лежит на боку, меч рядом, ладонь всё ещё сжимает рукоять; Элла — у колеса, подбородок к груди, дыхание ровное; Лис — лицом в траву, рука вытянута, как будто тянется за своим светом.
И подумала, уже летя вниз: «А на поле боя они ничего… хоть и законники».
А потом тьма сомкнулась.
Глава 14
– Ту, что в карете была, продадим без торга.
Я осторожно приоткрыла глаза, всего на тоненькую щёлку, так, чтобы со стороны это выглядело как обычный дёрнувшийся сон. Дыхание не меняла — ровное, размеренное, как у человека, которому ещё далеко до сознания.
Никакой возни.
Где-то по каменной стене стекала вода. В нос ударил спертый запах сырости, плесени и гниющей соломы. Как будто, если бы я была где-то в подземелье. Или в заброшенной шахте.
– Дар у неё. Редкий, – продолжил все тот же незнакомый голос, – одного касания хватит и мужик неделю потом как одурманенный ходит. Нам за такое хорошо заплатят.