Он поднёс её ко рту, но так и не попробовал: взгляд зацепился за что-то в толпе, внимание переключилось мгновенно. Лис чуть приподнялся на носках, вытянул шею, а потом улыбнулся
— О, — выдохнул он. — Сейчас вы увидите, как меня искренне рады видеть.
Из толпы к нам уверенно шла девушка.
Я бы и сама её заметила, даже без подсказки. Яркое платье цвета вина, блестящие тёмные волосы, собранные в сложную причёску, серьги качаются, как маятники, шаги лёгкие, уверенные. Лицо — красивое, выразительное. И выражение такое…интересное.
— Мира, — почти нежно сказал Лис. — Какая встреча.
Она подошла вплотную.
ХЛОП!
Звук пощёчины разнёсся так звонко, что ближайший музыкант сбился с ноты.
Лис не отшатнулся. Только голова чуть дёрнулась в сторону, а ладонь медленно легла на щёку.
— Справедливо, — хрипло сказал он. — Возможно, я это заслужил. Только напомни, за что именно? Чтобы я больше не повторял.
У Миры глаза блестели — то ли от слёз, то ли от злости.
— Ты… — она почти задохнулась. — Ты даже не попытался меня найти!
— Я… — Лис моргнул. — Так мы же… расстались. Нормально. По-человечески. По-моему.
Я почувствовала, как к нам украдкой поворачиваются головы. Кто-то заинтересованно приостанавливается с бокалом, кто-то делает вид, что смотрит мимо, но уши — здесь.
— Мы НЕ расставались, — процедила девушка. — Мы просто… перестали видеться, потому что ТЫ уехал! Даже записки не оставил! Ничего!
Лис кинул растерянный взгляд на нас, словно в поисках поддержки.
Морн тут же отвернулся в сторону и, заложив руки за спину, профессионально сделал вид, что он внезапно стал частью интерьера — статуей «Законник, всматривающийся в даль», изучающей толпу на предмет преступников, психопатов и, если не повезёт, хотя бы кого-нибудь, кто подозрительно держит тарелку.
Скромный архивариус в лице меня уткнулась в стол, будто озабоченно размышляю между сыром и солониной.
Одна Элла продолжила невозмутимо наблюдать за разворачивающейся драмой, прихрумкивая солёным огурчиком.
— Послушай, — мягко начал он. — Я… правда не хотел вводить тебя в заблуждение. Я думал, что был честен. Я говорил, что у меня служба, приоритеты, бесконечные дороги. Что всё… временно. Ты это слышала.
— А я думала, — подняла она голос, — что для тебя это хоть что-то значило!
Лис замолчал. На секунду на его лице мелькнуло что-то неловкое, совсем не Лисичье.
— Я не хотел, чтобы ты строила планы, которые я не смогу выполнить.
Девушка вскинула подбородок:
— А я вообще… — она осеклась, прикусила губу, гнев вспыхнул ярче, чем её шпильки. — Неважно! Ты всё равно ничего бы не понял!
И, резко развернувшись, почти бегом ушла в толпу. Юбка взметнулась, как волна, и уже через пару мгновений её не было видно — только шлейф чужих взглядов, шёпот, тихий смешок в углу, неодобрительный вздох где-то рядом.
Мы почти одновременно перестали играть роли и повернулись к Лису. Оперативник всё ещё держался за щёку. Покрасневшую, кстати.
— Страшно даже представить, — наконец произнесла Элла, — что делают женщины, когда НЕ рады тебя видеть.
Он хмыкнул, но вышло как-то устало.
— Это ещё мягкий вариант, — пробормотал он. — В одном городке со мной вообще в меня табуреткой запустили.
— За что? — спросила Элла без особого любопытства, просто уточняя факты.
— За то же самое, — честно признался Лис. — Только там я записку оставил.
— С табуреткой было честнее, — заметил Морн.
Лис перевёл на него возмущённый взгляд:
— Спасибо, маршал. Поддержка чувствуется прямо физически.
— Поддержка в том, что ты жив, — ровно ответил тот. — Остальное — твои личные достижения.
Лис всё-таки улыбнулся. Криво, но по-настоящему.
— И всё-таки… — он оглядел нас, почти растерянно. — Я что сделал не так? Я же не обещал. Ничего. Никогда. Я всегда говорю, что у меня служба, постоянные переезды, опасности, вот это всё… — он замахал рукой. — Я думал, что это… ну… понятно.
— Люди редко слушают то, что им не нравится, — отозвалась я. — Особенно, если ты при этом смотришь на них вот так.
— Как «вот так»? — подозрительно уточнил он.
— Как будто они — центр мира, — честно сказала я. — Даже если ты этого не хочешь.
Он задумался.
— Я так смотрю?
Элла явно не собиралась его жалеть.
— Да, — сказала она сухо. — И говоришь так, как будто сейчас останешься. Даже если не собираешься. Ты… мягкий.
— Я?! — возмутился Лис. — Я — гроза преступного мира, ночной кошмар контрабандистов, человек, которому запрещено появляться в трёх тавернах…
— Мягкий, — повторила Элла с тем же выражением. — И смешной. А это хуже табуретки.
— Я думал, смешной — это плюс, — растерянно сказал он.