Мы беспрепятственно въехали во двор и тут же были встречены одним из монахов.
Он вышел из боковой двери — худой, спокойный, будто сам был частью этого места. Руки у него были в муке, значит, прервал какую-то кухонную работу, но недовольства на лице не появилось.
— Добрый вечер, странники, — сказал он тихо, без тени настороженности. — Нужен ночлег?
Морн спрыгнул первым.
— Нужен.
Монах понимающе кивнул, будто и ожидал такого ответа.
— Тогда добро пожаловать. Лошадей можете поставить вон туда, в стойла, — он показал рукой на тёмный проход сбоку. — А сами — проходите в трапезную. Ужина хватит на всех. День у вас, видно, был долгий.
Это было мягко сказано, без расспросов. Приятно.
Мы прошли во двор глубже. Камни под ногами были тёплые от дневного солнца, хоть и темнело быстро. Лошади фыркали, встряхивая головами, будто тоже рады были остановке. Элла сразу взялась за поводья, привычно и уверенно, уводя их к стойлам.
Лис огляделся, втянул носом воздух и довольно кивнул.
— Пахнет едой. И надеждой.
— Ты просто голодный, — сказала я, пряча улыбку.
— Это одно и то же, — совершенно серьёзно парировал он.
Морн уже двинулся в сторону столовой, не тратя лишних слов. Он умел идти так, будто весь день не ехал по дороге, а отдыхал. Иногда мне даже казалось, что он устаёт наоборот когда стоит на месте.
Мы вошли внутрь и огляделись.
В нос сразу удар запах хлеба, тёплых овощей, и чего-то сладкого, вроде пирога с яблоками. Всё выглядело просто, но так уютно, что плечи сами собой расслабились.
Монах обернулся к нам:
— Садитесь, где удобно. Сейчас поставим ещё миски.
Мы с Лисом выбрали стол у стены. На лавку я опустилась аккуратно, стараясь не зацепиться плащом — получилось на удивление удачно. Лис же просто рухнул рядом, с таким вздохом, будто спасся от смертельной опасности.
— Вот это я понимаю — храм блаженных, — объявил он. — Пахнет едой, и никто не пытается меня ударить. Редкая комбинация.
— Ты сам всех провоцируешь, — заметила я робко.
— Прекрасное качество, — ухмыльнулся он. — Сразу видно, кто человек терпеливый, а кто не очень.
Морн сел напротив, снял перчатки, положил рядом — ровно, будто они могли куда-то убежать. Он оглядел зал беглым взглядом, почти лениво, но я знала: он отметил каждую дверь, лампу, человека.
К тому времени как монахи принесли миски, к нам присоединилась Элла. Пар поднимался густой, пахучий — овощи, та самая твердая храмавая похлёбка, которая бывала в каждом приюте, где я когда-либо пряталась. Только здесь она почему-то казалась теплее.
Я взяла ложку. Похлёбка была горячая, густая, с крупными кусками корнеплодов. Первый глоток согрел так, будто меня завернули в тёплый плед.
Лис успел проглотить три ложки подряд, прежде чем отдышался:
— Если я когда-нибудь женюсь, выбирая супругу, сначала попрошу её приготовить вот это.
— А она тебя этим же и угостит? — уточнил маршал.
— Если у неё будет хорошее чувство юмора — абсолютно.
Он открыл рот, чтобы продолжить, но в этот момент дверь за нашими спинами скрипнула.
Едва слышно. Но так, что мы оба подняли головы.
Вошёл мальчик. Вернее, подросток.
Он двигался осторожно — не робко, нет, — осторожно, как тот, кто привык не занимать лишнего пространства. Худой, светловолосый, плечи нахмурены, в глазах тень настороженности.
За ним шёл сопровождающий — тяжёлый, мрачный, с лицом, которое будто всегда готово к раздражению. Он держал мальчика за плечо грубой рукой, сжимал так сильно, что тот едва не вздрогнул.
— Быстрей, — пробурчал мужчина. — Садись. Не смотри по сторонам.
Мальчик опустил глаза в пол и сел за дальний стол, стараясь даже не дышать громко.
Рука с ложкой, которую держал Лис, вдруг застыла на полпути. Элла чуть сузила глаза. Ну а маршал…
Морн просто посмотрел на сопровождающего. И этого оказалось достаточно, чтобы у того дрогнули губы.
Сопровождающий попытался оправдаться:
— Не ваше дело, — буркнул он. — У мальца дар тёмный открылся. Везём в столицу на оценку. А таких держать надо строго.
— Это ребёнок, — сказал он. — И с ним так говорить не нужно.
Сопровождающий дернулся, будто его ударили словом.
— Да что вы понимаете? — огрызнулся он. — Тёмных так и надо. Сначала ласку покажешь — потом стены в крови оттираешь.
— Он ребёнок, — перебил его маршал. Но мягко. — Дар не делает ребёнка опасным. Люди делают.
Сопровождающий открыл рот, но слова вышли рваными:
— Вы… вы не понимаете, как это бывает…
— Я понимаю ровно одно, — сказал Морн, — с ним нельзя так говорить.
Мальчик вскинул глаза как та птица, испуганная громким звуком и попытался несмело улыбнуться, мол, все в порядке.