И полоснул, не сильно глубоко, но горячо.
Я почувствовала, как кожа рвётся, как по лицу тут же побежала кровь тёплая и жгучая.
Мир на секунду стал очень резким: каждый камень, каждая пылинка, каждая тень.
Она отступила на шаг и удовлетворенно окинула меня, нас, взглядом.
— Ох, — сказала почти искренне. — Простите. Не хотела портить вам лицо.
В глазах смешинка, голос, не стесняясь, улыбается. Она была безрассудна, опасна, глупа, чтобы так подставляться.
«И чертовски красива», – почему-то подумал Морн.
Он не пошатнулся, не застонал. Просто глубже вдохнул.
И впервые за всё время я ощутила в нём ярость. Тяжёлую, глухую ярость на себя.
«Мог уйти. Мог перехватить. Мог закончить раньше.»
Хамелеон видела это тоже, и ей это нравилось.
— В следующий раз будьте аккуратнее, — добавила она и одним движением, пользуясь тем, что он на долю секунды задержался, взлетела по ящикам сбоку.
Там был низкий карниз, ящик с тканями, окно, приоткрытое на верхнем этаже.
Кто-то закричал: «Ловите!» Кто-то бросился к ящикам.
Но было слишком поздно. Такую на миг упустишь с поля зрения и она уже займет другую личину.
Она уже проскользнула в тёмный проём, мелькнув чужим платком. Осталась только лёгкая тряпка, болтающаяся на ветру.
Щеку жгло, кровь текла по шее, забираясь за ворот. Ее было на удивление много. Но Морн даже не поднял свободную руку, чтобы коснуться раны.
Он смотрел туда, где секунду назад была она.
— Надо было прижать её к стене, — сказал кто-то рядом. — Надо было…
«Надо было не давать ей играть», — тихо подумал он. — «Не в этот раз».
Я чувствовала, как внутри в нём всё сжимается не от боли, а от злости и разочарования. Последняя мысль на краю сознания была:
«Если ещё раз увижу — уйти не дам.»
Меня выбросило так же резко, как и затянуло.
Мир снова стал настоящим: запах ужина, приглушённый гул голосов, тепло ламп. Мое, вернее Теи Ланс, тело. И тишина вокруг нашего стола.
Рядом с нами мальчишка стоял бледный, как мел. Губы дрожали. Он смотрел на маршала широко раскрытыми глазами.
— И-извините, — выдавил он едва слышно.
Сопровождающий, тот самый грубый мужик, который давил на него пару минут назад, теперь выглядел так, будто его самого впечатали лицом в пол. Он торопливо склонил голову:
— Простите, господин законник… У мальца дар такой. Если он случайно дотронется — ближайшие люди видяи самое постыдное воспоминание человека. Ничего нельзя поделать.
Маршал помолчал пару секунд. А потом улыбнулся мальчику, словно ничего и не было.
— Всё в порядке, – голос ровный, как всегда.
Он вдруг провёл рукой по щеке, по тому самому месту, где начался шрам.
И обернулся к нам.
— Не придавайте этому значения. У каждого своё прошлое.
Так просто, так спокойно, не оправдываясь и не объясняясь, что я даже на миг восхитилась его выдержкой.
А потом, не ожидая ответа, спокойно потянулся за своей миской, будто ничего не случилось.
— Доедайте. Отдыхать рано. Путь завтра длинный.
Глава 28
В эту ночь мне не спалось.
Сначала просто ворочалась — на бок, на другой, покрутилась под одеялом. Всё раздражало: жесткая подушка, тишина, даже собственное дыхание.
Потом я поняла, что крутиться бессмысленно, ведь дело не в физическом дискомфорте.
Мысли упрямо возвращались к мальчику и к тому, что я увидела в воспоминании Морна. Нет, перед законником я по-прежнему не чувствовала раскаяния. Я сделала то, что должна была, он сделал, что должен был.
Так работает мир. Не мне менять правила.
Но парнишку было жаль.
Дар, который вытягивает наружу чужие постыдные моменты. Должно быть, это пытка для него самого в первую очередь.
Я уже молчу об отношении к таким как он – что в этом захолустье, что в столице.
Храм предоставил нам отдельные кельи — маленькие, каменные, одинаковые, с узким окном и тонкими стенами.
Я убедилась, что вокруг тихо, что Элла в своей комнате, Лис уже сопит, а Морн… ну, Морна хоть рядом положи — он всё равно спать будет словно дозорный на стене.
И тихо выскользнула в коридор. Шагала тихо и осторожно, но, благо, так по коридору мне никто и не встретился.
Я остановилась у кельи мальчишки, пропуская через себя знакомый холодок. Кожа сдвинулась легко, почти лениво. Лицо вытянулось, смягчилось, посерело. Капюшон опустился чуть глубже. На плечи легла форма — простая, скромная, как у тех, что сновал по храму.
Пару ударов сердца и перед деревянной дверью стоит скромная прислужница.
Я вдохнула и постучала в дверь. К счастью, мальчишка не спал, поэтому, заслышав стук, он неуверенно произнес «войдите».