Другой эпизод — когда я оставила двух магистров спорить друг с другом, подкинув каждому «доказательства» предательства второго, — тоже не случился. В этом будущем они спокойно дожили до старости, а я… я даже не узнала их имён.
Мир стал тише. Безопаснее. И пустее.
А потом артефакт начал показывать другие события. Уже не меня, а других. Тех, на ком отразиться новая реальность,.
Людей, которых я должна была встретить, но не встретила.
Шёпот, мой лучший друг.
В этом будущем он просто проходил мимо. Мы могли бы столкнуться взглядами в толпе — и не столкнулись. Он ушёл в другую сторону, выбрав другую жизнь. Без меня и без наших разговоров ночами, без совместных дел, без того редкого понимания, которое не нуждается в словах.
Я видела ещё десятки таких развилок. Люди, которые никогда не стали моими союзниками или, напротив, врагами. Города, где я не оставила своего следа. Истории, которые не случились, потому что кто-то решил: так безопаснее.
А потом я увидела его.
Морна.
Я ехала с ним рядом много дней, и успела узнать его. Собранный, внимательный, всегда готовый среагировать. Даже в тишине он следит, даже в покое он настороже.
А здесь… здесь он был другим.
Не хуже, но и не тем.
Он был правильным до зубовного скрежета. Таким, каким его, наверное, всегда хотели видеть. Законником без тени сомнений, без внутренних трещин, без вопросов, которые не дают спать.
И рядом с ним была женщина, та самая, невеста. Только уже в роли жены. Миловидное личико, приятная фигурка, она была настоящей милашкой. И почему-то, одна улыбка ее пухлых губ взбесила меня даже больше, чем ладонь Ястреба на обнаженной спине Силуэта.
Морн отвечал ей спокойно, тепло, почти рассеянно. Не потому что не был увлечён, скорее, наоборот. Потому что ему не нужно было быть настороже и не нужно было проверять каждое слово, каждый взгляд.
Он расследовал дела. Но другие. Чистые, понятные. Такие, где всё сходится, где зло очевидно, а добро не требует жертв. Он не шёл по следу, который уводит слишком глубоко. Не связывался с теми, кто ломает правила просто потому, что может.
Он не искал меня. Он вообще не знал, что я существую.
В его мире не было Хамелеона как загадки. Не было игры. Не было этого напряжения между «поймать» и «понять». Он не возвращался мыслями к одному и тому же делу, прокручивая его снова и снова, находя новые детали, новые углы.
Он жил… ровно.
И от этого мне стало не по себе.
Я вдруг поймала себя на странной, почти иррациональной мысли: мне он таким не нравится.
Не потому что он стал хуже. А потому что исчезло то, что делало его интересным. Та самая внутренняя собранность, рождённая не уставом, а опытом. Его нынешняя внимательность — не спокойствие, а постоянная готовность. Он сейчас не расслаблен, он сосредоточен. Он видит мир таким, какой он есть — опасным, многослойным, полным серых зон.
А здесь … здесь он был гладким. Мир его не царапал и он не царапал мир в ответ.
Я смотрела на его лицо без шрама и понимала: если стереть тот момент, если переписать прошлое, он станет именно таким.
И это будет правильно. И это будет лучше. И это будет… невыносимо скучно.
Я могла стереть из памяти то унижение, что тогда испытала в Гильдии зла. Но вместе с ним исчезнет все остальное. Сотрется моя история. Та, что делала меня сильной.
Без унижения не будет злости. Без злости – дерзости. А без дерзости не будет меня самой.
И когда я это поняла, во мне вдруг что-то изменилось. Все сожаления, все разочарования куда-то испарились. Я вдруг ощутила свободу. Резкую, пьянящую, почти головокружительную. Как если бы все ограничения разом исчезли: страх, осторожность, необходимость просчитывать последствия. Будто я могла сделать что угодно. Пожелать что угодно. Переписать всё — не только прошлое, но и саму себя.
Это ощущение было таким сильным и, вместе с тем, таким легким, что меня накрыло понимание: я больше не управляла артефактом – это он мной управлял.
Вернее, он просто позволял, снять все блоки и делал это слишком охотно. Подхватывал каждую мысль, усиливал каждое желание, вытаскивал наружу то, что я обычно держала под контролем. Не спрашивая и не проверяя, готова ли я к последствиям.
Дверь распахнулась резко, с сухим треском, так, будто больше не имело значения, была ли она заперта.
Серые глаза мгновенно скользнули по комнате, фиксируя каждую деталь: лицо Теи Ланс, в котором больше не было ничего от скромного архивариуса, и — сразу выше, туда, где в воздухе завис собранный артефакт, уже не просто стекло, а нечто цельное, живое, опасное.