- Человек, которому никто не нравится, - сказал Хамза, - должен быть более несчастливым, чем даже тот, который никому не нравится.
"Хорошая мысль, - отметил про себя Алчинбек. - Опять он прав. И тем опаснее".
- Газели Навои, против которых выступает профессор Шавкат, - откинул назад голову Урфон, делая вид, что не понял слов Хамзы, - написаны в пятнадцатом веке. Они наполнены средневековыми предрассудками. Наш современник ничего не поймёт в них, если мы издадим сейчас книгу Навои.
- А вы собираетесь вообще что-либо издавать? - повернулся Хамза к Алчинбеку. - В последнее время на прилавках книжных магазинов не появилось ни одной художественной книги.
- По вполне понятной причине, - улыбнулся товарищ Назири, - готовится новый алфавит.
- Сколько же может это продолжаться? - покачал головой Хамза. - Если профессор Шавкат по-прежнему останется во главе комитета по новому алфавиту, наши внуки вырастут неграмотными.
Алчинбек деланно засмеялся.
- Ничего, ничего, потерпите, - сказал он, снимая очки и протирая их байковой тряпочкой. - Идёт работа огромной государственной важности - целый народ получает новую письменность...
- Не по этой ли причине вы хотите вернуть мне на доработку мою рукопись? Я вижу, что она уже лежит у вас на столе.
- Отчасти и по этой. Но только отчасти. Главная причина - литературная сторона дела... Я прочитал... все ваши пьесы, дорогой Хамзахон. И надо сказать, что по содержанию все они очень понравились мне. Собственно говоря, я их знаю давно и всегда был поклонником вашего драматургического таланта. "Бай и батрак" - замечательная вещь. "Проделки Майсары" - прекрасно! "Трагедия Ферганы" - сущая правда... Мы их все издадим большой книгой, вы станете богатым, как бывший бухарский эмир...
- Для чего же тогда доработка?
- Когда актёры произносят со сцены ваши слова, они добавляют к ним свою индивидуальность, мастерство игры и так далее... Но когда эти же слова написаны на бумаге, они выглядят совсем по-другому... Вам нужно поработать над языком, Хамзахон. Тем более что в связи с подготовкой нового алфавита у вас есть ещё время...
- Вы считаете себя более опытным литератором, чем я, товарищ Назири?
- Моё мнение совпадает с мнениями рецензентов, товарищ Ниязи.
- И у профессора Шавката, заведующего издательским подотделом, наверное, тоже такое же мнение? - горькая ирония звучала в словах Хамзы.
- Мне уже опасно вообще критиковать вас, - нехотя отозвался Шавкат. - Вы сразу же начнёте говорить, что я свожу с вами счёты за Хорезм...
- Молчали бы уж про Хорезм, - вздохнул Хамза. - Неужели совесть позволяет забыть о том, как вы преследовали меня в Хорезме?
- Это вы не давали мне там житья!
- Но вы-то были в Хорезме наркомом просвещения, а я - рядовым работником, вашим подчиненным!.. И, пользуясь своим положением наркома, потеряв последние остатки совести, вы ставили мне капканы на каждом шагу, рыли волчьи ямы...
- Вы болтаете, как вздорная старуха! - вскочил с места Шавкат.
- Друзья, друзья! - раскинул в стороны руки Алчинбек, как бы желая удержать спорящих от прямого физического столкновения, - к чему эти страсти?.. Ведь мы же коммунисты, мы дети одной нации!..
- Всё можно отмыть, Шавкат, кроме грязной совести! - запальчиво, чувствуя, что перестаёт владеть собой, крикнул Хамза.
- Базарный трибун! - заорал Шавкат. - Иди выступать со своей красоткой на рынок!
- За это получишь по морде! - взорвался Хамза.
- Таван! Скорпион! - надрывался Шавкат.
Хамзу передёрнуло. Пустота заледенела в груди.
Он медленно повернулся к Алчинбеку.
Только он один, Алчинбек, мог помнить это слово, которое ещё в Коканде пытались приклеить к нему, Хамзе, прихвостни Садыкджана после того знаменитого приёма, на котором Миркамилбай Муминбаев, обезумевший от коньяка и стихов о зякете, швырнул в него пустую бутылку...
Но оно не приклеилось...
И вот теперь здесь, в Самарканде, Алчинбек вспомнил о нём.
Для кого? Для этих подонков Шавката и Урфона?
Заместитель народного комиссара просвещения стоял около своего стола бледный, опустив глаза.
Хамза подошёл вплотную.
- Эх ты, друг юности!.. - дрогнувшим от волнения голосом сказал Хамза. - Ты предал нашу молодость... Но не только этим словом...
Казалось, ещё ни разу в жизни не испытывал он такой сквозной, такой саднящей боли души, опоясавшей всю грудь, горло, ключицы, руки, ноги...
- Ты продал свою жизнь за карьеру, чины, пайки, кабинет...
- Ты сам предал нашу нацию! - вспыхнул Алчинбек. - Наш народ, нашу землю!..
- Ты думаешь, я никогда не думал о том, кто продал Зубейду Садыкджану?! - Глаза Хамзы заволакивало холодное, неостановимое, неуправляемое бешенство. - Ты думаешь, я никогда не думал о том, почему ты оказался в день смерти моей матери в доме моего отца?!.. Ты думаешь, я никогда не думал о том, почему ты не явился на маёвку в Ширин-сай?!.. Мне страшно было думать обо всём этом, потому что, если бы я нашёл доказательства, если бы хоть одна моя мысль подтвердилась, я должен был бы задушить своими собственными руками сначала тебя, а потом и себя...