1
Одним сентябрьским вечером 1941 года была половина третьего – время окончания работы государственных учреждений, когда словно бушующий поток вылетают из ворот министерств группы служащих, которых изнурили голод и усталость. Затем рассеялись по земле, гонясь друг за другом, воспламенённые лучи солнца. Вылетел и Ахмад Акиф – государственный чиновник – вместе с остальными. По своей привычке он направлялся в Сакакини[1] примерно в этот же час каждый день. Но сегодня его курс изменился, и впервые повёл его к Аль-Азхару[2]. Эта перемена произошла спустя долгие годы проживания его в Сакакини, отнявшего целый десяток лет жизни и сохранившего воспоминания юности, молодости и зрелости. Его поразила одна вещь: что лишь считанные дни отделяли его размышление о переезде от произошедших с ним событий; у них была уверенность в своём старом жилье и казалось, что пока они живы, никогда не покинут его, разве что лишь вечером или утром, пока во всё горло не прокричали: «Пропади пропадом этот ужасный квартал!» Страх и нетерпение одержали верх, и уже было бесполезно просить передумать охваченных ужасом людей.
И вдруг старый дом показался воспоминанием о последнем вчерашнем дне, а новый их дом в Хан аль-Халили[3] выглядел реальностью дня сегодняшнего и завтрашнего. Ахмад Акиф имел полное право сказать в изумлении: «Хвала Тому, Кто меняет, но Сам остаётся неизменным!» Он был в замешательстве от всего этого дела с внезапным переездом. Сердце тянуло его на старое милое место, и наполнялось тоской всякий раз, когда он вспоминал, как его вышвырнули в старинный квартал балади[4]; однако он никогда не забудет не покидавшего его чувства удовлетворения в тот момент, когда узнал, что оставляет наконец тот ад, предвещавший очевидную погибель, и возможно, будет спать этой ночью спокойным сном после одной дьявольской ночи, содрогнувшей сердца Каира.
Так, между скорбью и соболезнованием, печалью и утешением шёл он, меряя шагами тротуар, в ожидании трамвая, который отвезёт его на площадь Королевы Фариды, и лоб его покрылся испариной. Было в данном обстоятельстве некое редкостное удовольствие: он был близок к тому, чтобы обнаружить что-то новое и принять эту перемену: новую постель и новое жильё, новый воздух, и новых соседей. Может быть, изменится судьба, и переменится удача, а может и угасшие чувства поднимут с поверхности застывшую пыль, и воспрянет ото сна жизнь. Это удовольствие от познания нового, удовольствие от азарта, удовольствие от погони за надеждой, но также и скрытое удовольствие от своего превосходства, берущего начало в его переезде из старого квартала в другой, новый, отличающийся по своему статусу. Он ещё не видел новое жильё, так как с самого раннего утра, пока перевозили мебель, был в своём министерстве, и вот теперь он направляется туда, к дому, и он именно такой, каким его и описали. Он вынуждает себя сказать, что это жильё временное, и что им следует на время войны смириться с этим, а потом придёт облегчение. Но возможно ли, что будет лучше, чем было? И разумно ли им оставаться в старом квартале, пред ликом ужасной смерти? Так шёл он, меряя шагами тротуар, так как не выносил длительной неподвижности, и нервы его от волнения как будто выровнялись; он в спешке выкурил сигарету, что указывало на озабоченность. В его возбуждённых движениях, встревоженном виде, ассиметричной фигуре проявлялся уставший человек среднего возраста, ближе к пятидесяти, с узкой грудью, рассеянным взглядом в глазах, скрывающих от их обладателя то, что было вокруг него, способный привлечь внимание к своей худощавой длинной фигуре в спутанной одежде, вызывающей жалость. И то правда: брюки его порвались, манжеты у пиджака были оторваны, пот прилип к краям фески, рубашка ему жала, галстук был поношенным, к тому же у него появилась овальная плешь, и седина подбиралась к затылку и вискам, и всё вместе наводило на мысль о преклонном возрасте. Всё, за исключением его тонкого удлинённого лица бледного цвета, маленькой вытянутой головы со слегка покатым сужающимся лбом, ограниченным прямыми тонкими бровями, сидящими далеко друг от друга, затеняющим своим размахом и узостью большие глаза, почти заполняющие всё его тонкое лицо. Он прищуривал глаза, чтобы ограничить свой обзор, а когда боялся лучей солнца, то прикрывал, скрывая их глубокий медовый цвет. С них повыпадали одна за другой ресницы и слегка покраснели края век. А в середине лица были тонкий нос, рот с изящными губами и маленький острый подбородок. Удивительно, что когда-то он считался одним их тех, кто заботится о своей внешности и элегантности, и приятно выглядел. Однако его отчаяние, алчность и поразивший его позже недуг подражания интеллигентам лишили его всяческого внимания к собственной персоне и одежде.