48
То был чудовищный, ужасный день, что прошёл в страданиях, боли и скорби. Ахмад помнил его час за часом, так как эти чёрные воспоминания отпечатались в его сердце, также как и в сердце его несчастных родителей. В момент, когда он зашёл в комнату, его разбитое сердце медленно-медленно стучало, в глазах был ужас от того, что ему предстояло увидеть. Он перевёл взгляд на постель и увидел Рушди: тот сидел, а мать накрывала его покрывалом, отец же стоял рядом с ним и лил слёзы, опустив голову. Ахмад подошёл к постели и откинул край покрывала, и увидел его; он словно спал, и ни внешний вид его не изменился, ни цвет кожи, но разве болезнь оставляет кроме себя хоть что-то для смерти?!.
Он наклонился над ним и поцеловал его холодный лоб, затем снова накрыл покрывалом и дал волю слезам, которые день за днём копились в его сердце, извергаемые страданиями, пока постепенно не застыли на холоде смерти и не потекли обильным потоком...
***
Ахмад был в лавке в Аль-Гурийе[65] и покупал ткань для савана, и тут вспомнил о приобретённой им вчера для брата одежде для этого мира; он выбирал самые красивые расцветки, зная, как тот любит элегантность в одежде, и посмотрел на руки продавца: тот отмерил ткань, затем отрезал и сложил её с мрачным, растерянным видом.
Затем он отправился в центр здравоохранения для получения разрешения на захоронение. Служащий равнодушно спросил его: «Имя покойного?» Он ответил, желая не слышать собственных слов: «Рушди Акиф», затем растерянно сказал сам себе: «Рушди Акиф умер!», признавая этим страшную правду. Служащий спросил той же холодной интонацией: «Возраст?» Он ответил: «Двадцать шесть лет». Его снова спросили: «Заболевание?», и он назвал его. Гнев разбушевался в его сердце; разве мог он забыть, что сделала болезнь с несчастным юношей? Разве можно было забыть тот вид, который производили его ноги и шея?.. И цвет кожи?... И жёсткий кашель?... Затем он получил листок, без которого Рушди не мог навечно скрыться в недрах земли, и с благодарностью унёс его!! Равнодушие служащего и врача произвело в нём переворот и настроило против всего, что связывало его с человечеством. Как можно относиться к смерти с такой небрежностью: это же самое страшное, что есть в этом мире?! Не проходило и дня, чтобы он не видел катафалк, что несли на плечах! Как же они горделиво прошли мимо него, словно бы их ничего не заботило?! Почему же ни один не видит себя, когда его несут на катафалке?!
Затем друг за другом приходили те, кто зарабатывал себе пропитание на смерти других, и приносили принадлежности для обмывания покойника и погребальные носилки[66], с блеском в глазах, с крепкими руками, скрывавшие за выражением притворного соболезнования радость торгаша от ожидаемой прибыли. Они видели в трупе дорого Рушди лишь товар...
Затем катафалк в белом одеянии молодости покачнулся, заполнив собой все взгляды, и направился по уже знакомому переулку: его несли поочерёдно то на плечах, то на руках. На катафалк водрузили феску: её владелец отклонился вправо, и почти что касался краёв катафалка; этот кичливый тип похвалялся своей молодостью и красотой. Какие же преданные были друзья у Ахмада; они плакали так, что даже глаза покраснели. Плакал и Камаль Халиль-эфенди, а Ахмад Рашид с застывшим лицом не плакал и не ощущал покоя ни при виде катафалка, ни от того, что находился среди провожающих покойного в последний путь. Он старался не смотреть на учителя Нуну, который, как он убедился, не мог разделить его чувств из-за своего врождённого презрения к скорби и потехи над горем. Отец шёл за катафалком, с достоинством и печалью соблюдая требование веры. Волнение Ахмада достигло предела, когда труп покойного понесли по горной дороге, которая, как он знал, утро за утром была свидетелем любви Рушди, по которой юноша бегал вслед за своей страстью, презрев свой опасный недуг, и приобретя сердце взамен здоровой груди, а затем лишившись и того и другого. Боже, неужели дорога – свидетель предательства милой?.. Сообщит ли ему дорога о том, что видела, о той, ради любви к которой несчастный юноша лишил себя жизни с помощью этой тихой, незаметной инфекцией, о той, что бросила его, как отбрасывают шелуху от семечек?!
Затем показалась могила в чистом обличье! Её посыпали песком, а у входа поставили в ряд стулья, и виночерпии обходили её по кругу. Могила разинула свою пасть, словно зевая и испытывая скуку от драмы, что повторяется вновь и вновь. Катафалк положили на землю и сняли крышку, вытащив Рушди, завёрнутого в саван, который он сам себе и выбрал. Все протянули руки к нему и опустили в вырытую яму, и вскоре поднялись, но уже без него, и безжалостно засыпали его землёй. Он скрылся в могиле за считанные минуты и упокоился в земле; его обрызгали водой, как будто его жажда больше не утолится, вот так и пропал любимый, и закончилась жизнь! За мгновение ока любимый исчез навсегда в могиле, и ни слёзы, ни скорбь не заменят его.