Возвратились они все вместе, но сердца их – по одиночке. Мудрость, что ещё вчера признавала, что Рушди любят, сегодня признавала, что его предают забвению! Дом стоял унылым, родители были растеряны, мебель в комнате покойного была собрана в кучу, а дверь заперта. Когда Ахмад уже за полночь отправился в свою комнату, на него нахлынули мысли, пока он наконец не понял, что же такое было в воздухе. Как странно! Отвратительный запах по-прежнему ударял ему в нос... был ли то запах страшной смерти? Утром на следующий день он обнаружил, что этот запах всё ещё стоит в воздухе. Вероятно, он исходил от прохода, ведущего в старый квартал Хан аль-Халили, и он открыл окно и выглянул из него, и увидел дохлую собаку на тротуаре; брюхо её раздулось, а конечности судорожно сжались, она стала похожа на бурдюк, и мухи кружили над ней. Он ещё немного смотрел, затем отвернулся от окна. Сердце его было изранено, а глаза наполнились слезами...
Затем настали суровые, горькие дни. Отец, Акиф-эфенди, стал исцелять свою кровоточащую рану с помощью веры, мать же в своей скорби забыла обо всём, даже о вере. Она обращалась к Господу лишь в пылу страданий и боли: «Если бы Ты оставил мне моего сына, Твой мир не приносил бы вреда!» Затем она, вспылив, сказала мужу: «Этот квартал злополучный, он стал мне ненавистен, я его вовсе не любила. В нём заболел мой сын, и в нём же умер... давай же покинем его без всякого сожаления!» Затем обернулась к Ахмаду и сказала: «Если ты и впрямь хочешь пожалеть свою мать, то ищи нам новое место». Она возненавидела квартал и всех его жителей. Ахмаду он тоже надоел, однако как можно было найти новое жильё, когда Каир просто изнывал под бременем всех его жителей?! Он не жалел сил и попросил всех своих коллег поискать для него жильё в Каире где угодно, и сам же укрощал мучительную скорбь, бродя по близким и далёким улицам под предлогом поиска свободного жилья. Учитель Нуну заметил, что он задумчив и мрачен, и стал ещё больше перекидываться с ним своими шутками и вовлекать его в разговоры, даже позвал однажды навестить дом госпожи «Причины», однако наш герой отказался, не переставая хмуриться.
49
То время было наполнено колоссальными военными событиями: Восьмая британская армия отступала, покинув мост Аль-Фурсан, и во второй половине июня Тобрук[67] пал, попав в руки Германии. Люди шёпотом передавали друг другу про опасность нападения. В кофейне «Захра» товарищи затрагивали новости, высказывая свои обычные комментарии. Сейид Ариф весело сказал:
- Наступление Роммеля на этот раз не остановится...
Мастер Ахмад Рашид спросил его язвительным тоном:
- Любители Германии, считаете ли вы, что если они войдут в Египет, то вход их будет мирным, или истребительная война уничтожит всё живое?!
Учитель Завта пренебрежительно ответил ему:
- А нам-то какое дело до этой страны, чего нам за неё бояться?! Пусть лучше скорбят те господа, что не знают, что этот мир преходящий!..
Учитель Нуну сказал:
- Всё, что у меня есть – это только моя душа и души моих детей, и всё это принадлежит Всевышнему Аллаху, и лишь по Его воле Роммель сможет завладеть ими. Их смертный час был исчислен за миллионы лет до того, как был сотворён Роммель!...
Учитель Нуну расхохотался своим звонким смехом и добавил:
- Я дал Аллаху обет, что если Роммель придёт, и я всё-ещё буду жив, то я позову его провести вечер в доме госпожи «Причины», чтобы он сам мог быть свидетелем, что египетская пушка больше немецкой...
Ахмад передал своим родителям, что говорили люди, рассказал им об опасности нападения и ожидаемого многими усиления воздушных налётов. Он как будто хотел отвлечь их от их скорби, пусть даже передавая им опасения!
Однажды вечером он вернулся домой, – а с момента смерти Рушди прошло четыре недели, – и застал мать, которая его поджидала. Она поспешила к нему и сказала:
- Сегодня после полудня меня навестила Наваль!
При упоминании этого имени сердце его заколотилось, а руки потянулись к петле галстука, чтобы ослабить его. Он спросил её с удивлением:
- И зачем она приходила?
Мать ответила:
- Она пришла ко мне в сильном расстройстве, и как только наши глаза встретились, заплакала и сказала прерывающимся голосом, как будто её душили: «Я знаю, что вы гневаетесь на меня, даже знаю, что вся ваша семья на меня гневается, но вас можно оправдать. Меня саму обидели, клянусь Аллахом, тётушка, мне запретили посещать его, и помешали видеться с ним. За мной установили строгую слежку, и отказались выслушивать мои мольбы или даже сжалиться над моими слезами. Я бы сама никогда так не поступила, и даже не слушалась и не теряла надежду, пока мать силой не заставила меня пойти в её сопровождении, пока отца не было дома, и мы пришли в тот день, который я никогда не забуду, и не забуду, как потом тянулась моя жизнь. Ах, тётушка! Он в тот день кинул на меня лишь один взгляд, в котором было презрение и пренебрежение, и разрубил им моё раненое невинное сердце. Я поняла, что он мстит мне и ненавидит меня. Как же я мучилась тогда, и как я мучаюсь сейчас!... Но когда-нибудь он узнает правду, и узнает, что я не обижала его, и не нарушала своего обещания ему...»