Ахмад слушал её в возбуждении, с трепещущим сердцем, а потом спросил:
- Но говорила ли она правду?
Женщина несколько призадумалась, затем медленно произнесла:
- Я слышала её, она говорила искренне, и не знаю, зачем ей брать на себя бремя лжи после того, как всё закончилось. Вероятнее всего, она не лжёт, но моё отвращение к её семье стало ещё больше.
Ахмад, задумавшись, снимал одежду. Он был склонен поверить девушке, как и его мать, и почувствовал облегчение благодаря этому. Но увы! Рушди, которого мы любили, умер, потеряв надежду и в свою любовь, и в своё исцеление! О влюблённые, как вы несчастны, один из вас мёртв, другая – жива!.. Его наводнили воспоминания, вызвавшие грусть, и он продолжал говорить себе: «Да простит тебя Аллах, Ахмад! Ну разве не лучше было ли, если бы Господь выбрал меня, а брата моего пощадил? Моя неудавшаяся жизнь не заслуживает права на существование, а его успешная жизнь была достойна долгих лет. Прости, о Боже!»
И в этот самый момент он почувствовал внутренний позыв обследовать запертую комнату покойного. Он уже несколько раз боролся с собой, но потом отступал из жалости, в этот же раз он не смог не заметить этот позыв, сотрясаясь от страсти и скорби. Он сейчас же пошёл туда. Стояла полная тишина; отец уже заснул. Когда он приблизился к двери комнаты, грудь у него сжалась, переполненная печалью, тут он повернул ручку и медленно переступил порог, зажёг светильник и бросил беглый взгляд на покинутую комнату. Запах пыли наполнил его ноздри, он увидел груду мебели, письменный стол, покрытый пылью, и отодвинул его. Всё здесь указывало на прощание. Боже, зачем он ступил в это комнату, ведь слёзы его ещё не высохли?! С огромной печалью он обвёл её глазами, и тут внимание его привлёк средний ящик стола: он вспомнил, что этот ящик заключает в себе воспоминания Рушди – его дневник и альбом с фотографиями! Сердце приказало ему хранить их в своей комнате, пока мебель не продадут сегодня-завтра, и он открыл ящик и вытащил дневник и фотоальбом, сдув с них пыль. Затем он кинул на комнату прощальный взгляд и покинул её, как будто он затем и приходил сюда, чтобы забрать дневник и фотоальбом. Их он положил на свой стол и пристально посмотрел, внимательно и в то же время грустно.
Альбом он раскрыл на первой же странице и увидел большую фотографию Рушди, на которой он стоял, положив руки в карманы брюк. Какой же он был красивый, и какой свежий вид у него был!... Память его быстро оживила мёртвую собаку, которая целых два дня портила воздух! Душу его снедала тоска, и он не стал продолжать просмотр страниц альбома в знак уважения к его секретам, и взял дневник воспоминаний, при этом душа его ничего не сказала о том, что ему не дозволено вторгаться в потаённые тайны этого дневника, но он не сопротивлялся желанию посмотреть его последние страницы и поискал взглядом начало некоторых глав, что были эпилогом воспоминаний... Он прочёл: «Новая любовь»..., «Горная дорога»..., «История страсти»..., «Наши надежды», пока взгляд не перешёл к такому заглавию: «Убийственный поцелуй»! Его сердце бешено застучало: что значит это заглавие?!.. Не повторял ли он однажды его в своих дурных предчувствиях?! Тут же стояла дата: 12 января 1942 года, то есть в начале его болезни. У него было сил отказаться от чтения этой главы, и возбуждённый эмоциями, он прочёл:
Понедельник, 12 января 1942 года:
«О Боже! С сегодняшнего дня и до тех пор, пока Аллаху будет угодно, я – удивительный человек; в груди которого – мучения и боль для людей, а дыхание его – угроза для человечества, сам же он – словно башня, что вот-вот развалится под действием губительных микробов. Я сыграл в опасную игру, чтобы не потерять Наваль. Ради этого свидания были отданы все твои силы, но берегись: Наваль запретна для тебя, и дотрагиваться до неё нельзя! Поцелуй, в котором было исцеление для всего человечества, – запретен, запретен, как бы ты не признавал этого, и не удивлялся. Она спрашивает себя: что с ним такое, почему он не воспользуется таким шансом, когда на дороге никого нет, как уже делал до того? Неужели он насытился моими губами? Неужели любовь его остыла?... Нет, любимая, он не насытился твоими губами, и любовь его не остыла, он просто боится за тебя, и оберегает твой ротик от явной смерти. Мой грех – это не грех, и моё сердце такое же, как ты знаешь, но чуть пониже его в моей груди свил себе гнездо злой недруг, и я опасаюсь за тебя из-за него и молю Господа защитить от него...»