Ахмад закрыл дневник и стал мерить шагами комнату, как будто едва держась на ногах от тяжёлого потрясения, затем бросился на постель, колотя себя по лбу ладонью и крича: «Боже мой! Как же я был несправедлив к нему... Я напрасно обвинял его!» Он почувствовал, как будто сердце его режут пилой, и мучительно застонал...
50
Подошли к концу последние июньские дни, пришёл июль с его бурлящим зноем...
Уныние же по-прежнему расстилало своё одеяние по всему дому, потерявшему любимое дитя, но пыл Ахмада Акифа в поисках нового жилья не охлаждался из сострадания к матери, да и потому, что ему самому тоже этот квартал надоел. Переживание оставило на его тонких нервах глубокий след, лишь самые старые и хрупкие восстанавливались. Он был одержим душевной тревогой, из-за которой стал очень возбудимым, очень вспыльчивым, очень боязливым и сдающимся в плен печали. Вся скорбь прошлого и настоящего наводнила его возбуждённую грудь, он опасался того, что скрывает от него будущее, и того, какие ещё страдания и скорбь оно может породить, и сказал себе, помня о родителях:
- Поистине, наше счастье – в наших любимых. Сегодня оно зависит от слёз, которые мы проливаем из-за разлуки с ними завтра. – И он стал цитировать бейт Абу аль-Ала[68]:
И тот, кого несчастья не коснулись ночью, того превратности судьбы посетят утром.
Его нервы не могли помочь ему переносить все превратности судьбы и жизненные невзгоды, он едва не пал жертвой своего старого недуга, и потому желание покинуть этот квартал было искренним. К тому же в это время – и днём и ночью – участился вой сирен воздушной тревоги, хотя город не подвергся ударам, как то было в сентябре. Затем военная обстановка стала критической из-за непрерывного наступления сил Оси: они пересекли египетскую границу и продвинулись далеко вглубь, достигнув Мерса Матрух, считавшегося самой важной линией обороны страны. Следом за тем они овладели Фукой и Дабой, и напряжённость достигла предела с приближением сил агрессора к Эль-Аламейну!.. Перед глазами захватчиков показалась Александрия, и люди стали шёпотом передавать друг другу, что военная необходимость предвещает превращение родной страны в руины, где будут ухать совы, и болота – пастбища для комаров.
Вечером того дня, когда силы Оси подошли к Эль-Аламейну, друзья, как обычно, собрались в кофейне «Захра», встретившись друг с другом с оживлением и радостью. Атмосфера наполнилась звуком их смеха, и никто не думал ни о переселении, ни о запасании продовольствием, и Ахмад не занимал себя оценкой положения, что вытекало из нападения и войны в городах, или вернее, все они не представляли его всерьёз и смеялись, как будто оно совсем не интересовало их, говоря: «Всё в руках Аллаха, так пусть с нами будет то же, что и со всеми людьми!» И Ахмад Акиф ни в чём от них не отличался, однако же в их обществе он нашёл для себя в тот день двойное удовольствие, как будто в их маленькой компании он обрёл убежище от всеобщей тревоги, охватившей души людей. В сердце его было место и страху, и беспокойству, впрочем, как и радости. Он размышлял над тем, что, вероятно, произойдёт, и грудь его сжималась, а затем он вообразил себе ситуацию, когда всё перепутается, сотрутся национальные различия, разрушатся ценности, и он обнаружит в глубине души чувство скрытого наслаждения, отражаемого его напряжёнными нервами, как будто это ожидаемое нападение истребит всё, и в том числе его печали и страдания, и сотрёт все следы прошлого, в том числе его собственного...
Сейид Ариф, проявляя осмотрительность, сказал:
- Слушайте концовку новостей... Роммель разделил свою армию на два фланга; первый он направил к Александрии, а второй бросил в сторону Эль-Файюма..
Ахмад Рашид заметил:
- Я слышал, что Александрия подвергается бомбардировкам и с воздуха, и на суше, так что её жители перебрались в Даманхур[69].
- Силы англичан на исходе?
- Они жгут свои документы и снаряжают в путь своих женщин подальше из города!
- Когда немцы подойдут к Каиру?
- Завтра – послезавтра...
- Только если он не передвинут свои победоносные войска к востоку, на Суэц...