- Я точно слышал, что парашютисты целыми группами спрыгивают на поля...
Учитель Нуну спросил:
- А что может сделать один из вас, если на него спрыгнет такой вот парашютист и прикажет ему указать военную позицию..?!
На что ему тут же ответил Сейид Ариф:
- Я проведу его на квартиру Сулеймана-бека Атта и скажу: «Вот вам и посол Британии!»
Задыхаясь от гнева, Сулейман-бек Атта закричал на него:
- Ты бы лучше выпросил у него несколько таблеток от своей болезни!
Учитель Завта произнёс:
- А вот я поведу его в квартиру Аббаса Шафа и покажу ему самый крупный «форт» Египта...
Ахмад Акиф с удивлением сказал:
- Не хватит ли уже шутить об этом?! Разве вы не знаете, что над нами висит угроза покинуть свои дома, а может быть нас даже выселят в какие-нибудь грязные деревни!..
Нуну воскликнул:
- До чего же приятна жизнь простого крестьянина!
Ахмад Рашид спросил:
- А вы не боитесь смерти?!
Учитель Завта сказал:
- Дайте мне жизнь, и бросьте меня на Роммеля!
С притворным интересом учитель Нуну заметил:
- Правда в том, что сказал нам Ахмад-эфенди, немцы – это шайтаны, и если они нападут на нашу страну, то распространятся повсюду, укроются под любой личиной, и вполне вероятно, что завтра мы увидим немцев, надевших чалму или завёрнутых в покрывала... Клянусь Аллахом, я боюсь открыть кран, чтобы сделать омовение, чтобы вместе с водой оттуда не вылез немецкий водолаз.
И тут внезапно зазвучали сигналы тревоги!
Было семь часов вечера. Тут же все вскочили на ноги – улыбки исчезли с их лиц – и побежали в сторону убежища. Многие боялись разрушительного воздушного налёта, и вспоминали об Александрии, Суэце и Порт Саиде. Но вспоминали ли они о Варшаве и Роттердаме?..
Через несколько минут убежище кишело людьми. Ахмад сел вместе с родителями. Все были объяты тревогой и страхом; матери же его была словно неприятна эта жажда жизни, и она заплакала. В панике и возбуждении прошло минут двадцать. Ожидание было пыткой для его глаз. И вот наконец раздалась сирена, что была сигналом о том, что всё безопасно! Люди удивились, и вот в глазах их заблестели радость и ликование. Кто-кто выкрикнул: «Это разведка... разведка!». Другие закричали: «Самолёт приблизился к границам каирского региона, а затем вернулся обратно, сменив направление!»...
Целый поток людей начал двигаться в направлении дверей убежища, и выходить вместе с остальными. Недалеко от входа в убежище Ахмад увидел Наваль, державшую под руку своего младшего брата Мухаммада!.. И он и она смеялись и быстро шли в сторону дома!.. При виде их сердце его заколотилось, как обычно и происходило, когда он видел её или вспоминал. Он недолго следил за ней глазами, пока она не исчезла за поворотом, затем грудь его сжалась, и им овладело уныние. Её смех привёл его в ярость, он словно застиг её врасплох при совершении какого-то отвратительного преступления! Переживания его достигли такой степени, когда уже нельзя было взять и вернуться в кофейню «Захра», нужно было немного развеяться и пройтись пешком, и он направился по улице Аль-Азхар, постепенно успокаиваясь и приходя в себя, пока привычное состояние не вернулось к нему даже раньше, чем он ожидал. Он осыпал себя упрёками за то, что разозлился.
Но что же вызвало его гнев?! Что стало причиной такого приступа ярости?! И что вызвало у неё смех?! Как странно! Неужели он рассчитывал, что она вечно так и будет плакать?!.. Да и разве он сам много раз не смеялся – как в министерстве, так и в кофейне?!.. Разве на губах его матери временами не появлялась улыбка?! Тогда почему Наваль не может смеяться? И что так раздражало в её смехе?! И правда, горькое лекарство – в забвении, что наступает после страданий и заслуживает тоски; муки – за нашу боль, тоску – за нас самих. Мы говорим, что забыли – так слава Богу, это целый год жизни! И он испустил тяжкий вздох из глубины груди. Затем ему пришла в голову мысль – она была не новой, он уже пытался уклониться от неё, опасаясь столкнуться лицом к лицу с ней, но на этот раз сказал себе: «До каких пор я буду убегать и притворяться, что ничего не знаю?! Разве мне не следует посмотреть в глаза правде и отнестись более внимательно к этому?! Люблю ли я Наваль по-прежнему? Почему моё сердце так трепещет, когда я вижу её и вспоминаю о ней?!»
Он надолго задумался и медленно побрёл, а затем спросил себя ещё раз, и его бледное лицо покрылось румянцем стыда, словно он раскрыл всем свой секрет: «Любовь. Но её превосходил гнев, выше гнева была печаль, а поверх неё было ужасающее воспоминание. Но чтобы достичь этой любви, я должен растоптать свою честь и память о брате, а это невозможно... Жизнь не так уж и важна, чтобы ради неё я пренебрегал этими двумя драгоценностями». Всё это так, он любил Наваль, и эта любовь не покидала его никогда, и часто прятала его от страданий, но признаться в ней было невозможно. А без этого что могло быть сильнее самой любви? И до каких пор, трясясь от лихорадки, он будет выжидать, стоя рядом с огнём?!