Ахмад насмешливо ей улыбался и раздражал её, говоря: «Ну, побей себя по лицу, и попричитай, как тебе угодно. Сорок шесть лет?!» Её пугало заявление о такой отвратительной истине, и она прогоняла его с криком: «Заткни свой длинный язык... Да разве видел до сих пор свет такого сына, что называет возраст своей матери?»
И вместе с тем, в её жизни была и печаль, она бывала больна или считала себя такой, но никто из её близких не впадал в отчаяние из-за её болезни, и она убедилась, что годы проходят и берут над ней верх, и иного исцеления, кроме как ритуала Зар[20], для неё нет. Она уже давно умоляла мужа, чтобы он разрешил ей провести церемонию Зар, однако он не склонился к её просьбам. Ахмад считал эту идею отвратительной, хотя с недавного времени его не охватывало сомнение в существовании злых духов – он убедился в том на собственном опыте, чуть не закончившимся для него безумием. И женщина отчаялась в том, что они оба разбогатеют, и довольствовалась ролью свидетельницы в церемониях Зар, если они происходили дома у её приятельниц, пока Ахмад не сказал однажды с удивлением: «Поистине, наша семья пала жертвой шайтана ... разве он не соблазнил отца бросить вызов этим презренным собакам – чиновникам из министерства, и он лишился своей должности?!... И разве он не подбил меня к изучению колдовства, когда я был на грани помешательства?! И вот он подчиняет себе мою мать и готовит её погибель!»
Но Аллах принёс избавление, и веселье госпожи Даулат – матери Ахмада – одержало верх над печалью, как и хна одержала верх над проблесками седины в её проборе...
Ахмад не смог сконцентрировать своё внимание на чтении из-за переезда, причинившего ему тревогу и волнение. Он продолжал расслабленно читать, прерываясь. Наступил вечер, и истёк от него один час, и смолк дневной шум, но ещё более сильный и ужасный шум занял его место, и сейчас же превратил весь квартал в театр, подобно народным балаганам. Источниками его были многочисленные кофейни, рассеянные по разным сторонам квартала; радио, передающее во всю мощь песни и новости, будто оно вещает для каждой квартиры; и официанты, которым словно недостаточно было протяжными голосами нараспев зазывать клиентов: «Один, господа... Зелёный чай ... Набитая трубка... Раскалённый кальян»; а ещё стук костяшек домино и голоса игроков! Он представил себе, что находится не у себя в квартире, а на людной улице, где полно прохожих, и поразился: как жители квартала терпят этот шум, как у них могут слипаться от сна глаза?!
Он по-прежнему не отрывался от своего тонкого тюфяка, хотя уже было девять часов; встал, чтобы лечь спать, погасил светильник, и лёг в кровать, накрепко закрыв окна. Однако шум всё-ещё наполнял его комнату и отдавался в его ушах, и он вспомнил тишину Сакакини примерно в этот же час, и пожалел в глубине души, затем проклял налёты, вынудившие их покинуть своё тихое старое жилище, и в нём оживилось воспоминание о той адской ночи, страшно потрясшей весь Каир, наполнив его эмоциями. Впечатление его удвоило воспоминание о том, как он затаился той ночью, даже не ощущая ни шума на улице, ни шёпота.
Мир спал той тревожной ночью, вступившей в свою последнюю часть. В такой час для Каира была привычна воздушная тревога с прерывающимся отвратительным рёвом. Семья проснулась, и Ахмад поднялся, чтобы погасить ночник на террасе, а затем вернулся ещё раз, чтобы погрузиться в сон, как и каждую ночь, ведь Каир до этого был знаком лишь с разведывательными полётами и слышал только зенитные залпы. Однако он не заснул, а навострил уши, с удивлением и тревогой подняв голову с подушки: он отчётливо услышал рёв самолётов, в том не было никакого сомнения. Шум от них был непрерывным, он не исчезал и не слабел, и наконец стал совсем явным и интенсивным. Сердце его сжалось и наполнилось ужасом, однако мысли его успокоились. Между затиханием сирены и послышавшимся рёвом самолёта не прошло и минуты или пары минут, и этого промежутка времени, естественно, было недостаточно, чтобы вражеские самолёты достигли города, так как сигнал тревоги их опередит на четверть часа как минимум. Он стал гадать, преградят ли им путь английские самолёты-истребители, подождал, пока прервётся рёв, но это ожидание гнетуще действовало на нервы, как будто самолёты выбрали их дом мишенью и кружатся вокруг него. Он снова поднялся и вышел из комнаты, на ощупь идя в потёмках в комнату родителей, и у двери сказал внятным голосом: «Вы оба проснулись?» До него донёсся голос матери: «Мы ещё не ложились спать. Ты что-то слышишь?» Ахмад ответил: «Да, рёв самолётов. Я услышал его прямо вслед за тревогой!» Отец сказал: «Скорее всего, они английские». Ахмад ответил: «Возможно». Он успокоился тем, что их мнения совпали, и вернулся в свою комнату, но прежде чем его лоб коснулся постели, тёмная комната осветилась странным светом, исходившим извне, сопровождаемым хриплым гудком, который закончился сильным взрывом, оглушительно и тревожно раздавшимся в небе Каира. Он вздрогнул от ужаса, и его охватил безумный страх. Не обращая ни на что внимания, он прыгнул к двери, и ужас его удвоился, хотя комната больше не освещалась тем ослепительным светом, который проник в её окна снаружи и призывал ракеты ударить по мишеням. Мощные взрывы последовали один за другим, и их звук перемешался с тем хриплым ненавистным гудком. Земля пришла в страшное сотрясение, и дом сильно затрясся. Бомбардировка не прерывалась ни на мгновение, и казалось, как будто бы небо, не преставая, швыряет на землю сатанинские снаряды с адским немилосердным упрямством. Он застал родителей в зале; отец поддерживал мать за руку, и чуть не падал, сражённый ужасом и усталостью; он поспешил к ним, взял отца под мышки и крикнул им: «Поспешите в бомбоубежище!» Они поспешили вместе со служанкой, что шла впереди них, и спрашивали друг у друга содрогающимся возбуждённым голосом: «Что это за свет?.. Неужели разразился пожар на улице?» Ахмад ответил, переводя неровное дыхание и выясняя, куда нужно ступать ногами по лестнице: «Это магниевые лампы, о которых мы читали в газетах». Отец сказал: «О Господи, помилуй нас!» Лестница была переполнена людьми, которые спускались и призывали Аллаха с трепещущим сердцем. Всякий раз, когда раздавался взрыв, стены дрожали и поднимались оглушительные вопли: кричали женщины и громко плакали дети. Магниевая лампа внезапно потухла в самый разгар удара, повсюду витала смерть, и наконец воцарилась тьма. Началась паника, ноги скользили, люди спотыкались, росли ужас и растерянность. Затем, после напряжённых усилий, они достигли бомбоубежища – подвала здания, освещённого ровным светом лампы, и с окнами, задёрнутыми плотными чёрными занавесками. Потолок его держался на горизонтальных колоннах, стоявших на железных вертикальных столбах, а вокруг стен были размещены мешки с песком. В мягком свете лампы виднелись лица, которые покрывала смертельная бледность, с выпученными глазами, трясущимися поджилками, языками, произносящими что-то нечленораздельное. Трое из них встали рядом друг с другом, с нетерпением ожидая, когда удары прекратятся на миг, и они переведут дыхание и проглотят слюну. Однако обстрел усилился, и судя по этим участившимся взрывам, он становился всё ближе к ним!