Они поднялись в свою квартиру: нервная радость переполняла их грудь – радость от того, что они избежали смерти, как и последствия страха, что по-прежнему пронзал сердца. Остаток ночи они провели без сна, в разговорах. На второй день показалось, что весь квартал решил переселиться: один за другим следовали транспортные фургоны, везущие все необходимые вещи, в те кварталы, где, как полагали люди, будет безопаснее, или в деревни, сопредельные со столицей, пока здания не опустели. Картины переселения лишь удвоили страх семьи, особенно у отца, чьё бедное сердце ослабело из-за жестокого налёта. У него возникла идея о переселении вместе с другими людьми, и хотя он находился под впечатлением от исламской пропаганды и был глубоко убеждён, что набожный квартал, такой, как квартал Хусейна, не может стать мишенью для нападающих, занялся серьёзными поисками жилья в нём, отыскав эту квартиру. И они переехали... И даже если он забудет это, то уж точно не забудет день, последовавший за ночным нападением. В Каире только и было разговоров, что о прошлой ночи: люди пространно говорили о напряжённых нервах, о сердцах, переполненных тревогой, и повсеместно смеялись. И была в том смехе радость от спасения, и напряжённость от страха. Ахмад почувствовал близость смерти, отчего его дыхание стало прерывистым. Однако нет ничего более ужасного, чем сама смерть; как будто она бросает посреди дороги его расчленённые органы или голову, отделённую от тела, а потом, возможно, присоединит к калекам, у которых хронические недуги, или как будто он избегает смерти и рушит свой дом вместе со всеми, кто в нём находится, и обнаруживает, что у него и у его семьи нет больше крова, нет мебели, нет одежды!... Он стал взывать к Богу и просить покровительства у Его Пророка, ведь он любил жизнь, даже если она и была неудачной и не оправдала его надежд. Он поразился тому, что питал склонность к развлечениям, удовольствиям и веселью в жизни по мере своих возможностей. Его естественные стремления взяли верх над ним, и по возвращении домой он купил коробку шоколадного печенья, раз душа того желала, но запретил его себе, экономя ту мелочь, которую он привык каждый месяц откладывать в копилку. Однако когда он пришёл вечером домой, сердца всех людей охватило тревожное уныние и объял панический страх; никто не смыкал век; пробудились воспоминания о той дикой ночи; чувства пришли в расстройство, и любой гудок становился сигналом тревоги, а всякий раз, как хлопала дверь, казалось, словно взорвалась бомба, и любой свист был подобен гулу самолёта!... И вот они переехали, но успокоились ли их сердца?! Новостройки прочные, и в них есть убежище, мощность которого приводят как пример, и потом ещё эта близость к Хусейну... Но разве не сносятся крепости и не рушатся мечети?! Как, по-вашему, любовь к жизни доставляет нам страдания, как нас убивает страх? Хотя вместе с тем, смерть не ведает жалости, и размышляя о ней, кажется, до чего велика её ничтожность. Сколько он перенёс на себе непосильных ему грусти и ярости.., но к чему всё это? Тогда он стал слушать радио, вещающее о том, что в государстве всё мирно, и понял, что в тревоге без сна прошло два часа, забеспокоился и, стремясь заснуть, стал гнаться за своими мыслями, но вместо этого мысли одержали над ним верх, и разлившийся поток воспоминаний наводнил его.
Он вспомнил, как предложил своим родителям поехать к его младшему брату в Асьют – где было место его работы, и действительно быть подальше от опасности, и как мать сказала ему: «Нет, мы останемся рядом с тобой, и либо мы будем жить вместе, либо...» Затем она рассмеялась, взывая Аллаха на помощь!...Что бы он делал, если бы они согласились уехать? Самым лёгким решением было поселиться в пансионе, ведь он и правда в глубине души приветствовал эту идею, так как желал перемен, но не ведал о том, да и как ему не желать перемен, если он был холостым, и сорок лет провёл в одном и том же доме, обременённый страшным одиночеством, ведя размеренную жизнь, в которой сегодняшний день не отличался от всех остальных в году?!.. Как бы он ни привык, ни приспособился к такой жизни, его душа, хоть бы и в тайне, но должна была стремиться к перемене..., к полной перемене!...