Но на этот раз он не успел надолго сдаться в плен своим мыслям, как в нос его ударил странный запах, прервавший поток его мечтаний!... Запах неожиданно растаял в его ноздрях, как будто его принёс порыв весеннего ветерка, что до той поры выжидал, и обратил на себя его внимание. Он ощутил его впервые в жизни, и даже не знал, как описать его себе: он не был противным, и не был острым, от него становилось приятно на душе, в нём были покой и глубина, но как же глубоко он западал в душу!... Он прерывался лишь затем, чтобы вернуться снова... Неужели в этот ночной час воскуривают благовония? Или же у этого странного квартала есть вздохи, что отдаются в глубокой тишине?!..
У него и в мыслях не было размышлять о странном запахе; он подготовился ко сну, и духом не ведал..., и скоро им овладела дремота и веки отяжелели...
4
В седьмом часу утра на следующий день он уже сидел за столом и завтракал как обычно: завтрак его состоял из чашки кофе и сигареты, а также нескольких кусочков сыра или маслин. Он вышел из квартиры и пошёл по наружному вестибюлю, разделявшему квартиры, и прежде чем достичь лестницы, услышал шум шагов позади себя: то были две лёгкие ножки. Он обернулся и увидел девушку юного возраста, в синем школьном фартуке; под мышкой у неё была сумка с книгами. Их глаза мимолётно встретились, затем он вновь отвернулся, и его охватило смущение: оно было естественно, если он встречался глазами с женщиной!.. Он не знал, что приличнее: идти перед ней по пути, или посторониться; смущение его стало ещё сильнее; бледное лицо покрылось румянцем, и при этом философ архивного управления министерства общественных работ выглядел словно неопытный ребёнок, что путается от стыда и смущения! Девушка остановилась в изумлении, и заразилась его смущением. Он не нашёл ничего лучше, кроме как отойти в сторону, и прошептать почти неслышно: «Прошу!» И девушка пошла по своим делам, а он медленно следовал за ней, спрашивая себя: правильно ли он поступил, или ошибся?..., и подсказало ли ей сердце о его смущении и колебании?!..
У дверей дома звонкий голос пробудил его от мыслей, прокричав: «Да будет проклят тот, кто любит этот мир!» Он повернул налево и увидел Нуну – как он полагал – тот открывал свою лавку. У него отлегло от сердца, он улыбнулся и пробормотал: «О Податель благ, о Всеведающий!» Затем он пошёл своим путём, а девушка – рядом, пока не достигла новой дороги и не повернула налево, к школе.
Он же продолжил идти до трамвайной остановки. Он не видел её лица, только глаза. Они неподвижно застыли перед его глазами, когда он обернулся в её сторону: большие красивые глаза с чистыми белками и медового цвета зрачками, из-за обильных ресниц они казались накрашенными сурьмой, источали живость и притягательность, и затронули его чувства. Девушка переступила порог юности, но её возраст не мог быть больше шестнадцати лет, тогда как ему было за сорок, и более двадцати лет разделяло их! И если бы он женился в двадцать четыре года – разумный для вступления в брак возраст – то уже был бы отцом девочки того же возраста, той же свежести!. Он занял своё место в трамвае, по-прежнему представляя отцовство, которое так и не состоялось.
То опьянение, что оставили её глаза, быстро прошло, а воодушевление из-за тоски по отцовству поутихло. Волна отчаянного и тёмного возбуждения прокатывалась по его груди, если он приближался к женщине, или если она подходила близко к нему, потому что он любил женщин, как любит их неудачник среднего возраста, и боялся их, как боится неопытный и робкий, и ненавидел, как ненавидит бессильный и несчастный. Когда же красивая женщина оставляет в его сердце сильное потрясение, то любовь, страх и презрение наносят ему глубокий удар. Ранняя юность наложила самый сильный отпечаток на формирование его необычного характера. В детстве он подчинялся строгому отцу и баловавшей его матери; строгость отца видела необходимость в насилии, а любящая и любимая мать ласкала его, но если бы дело было только в этом , то она не научила бы его ходить из страха, что он споткнётся. Он вырос на страхе и нежности: боясь своего отца, людей и всего мира, и находя убежище от страха в покровительстве своей нежной матери. В нём развивалось всё то, чему следовало развиваться в нём одном. Он достиг сорока лет, но так и остался ребёнком, который боится мира и приходит в отчаяние из-за малейшей неудачи, отступает при первом же потрясении, и единственным его оружием является древнейшее – плач или самоистязание, однако такое оружие больше не приносило пользы, потому как мир это не нежная мать, он не проявит к нему сочувствия, если он откажется от еды, и не сжалится над ним, если он заплачет; он отвернётся от него с безразличием, оставит его размышлять в одиночестве и пережёвывать своё страдание. Верят ли его родители в то, что этот немолодой, плешивый неудачник стал их жертвой?!