«А они, а они..., – он рассказывал своим коллегам, – Я решился для себя, и слава Аллаху, что не женюсь, как бы много шансов у меня ни было, так как не хочу, чтобы мной завладела та грязная бестия без ума и без души!» Неспособность достичь успеха сделала его врагом для всего мира, а бессилие с женщинами сделало его женоненавистником!... Однако в глубине души он был в замешательстве из-за ненастных и запретных желаний и чувств.
Поистине, его раздражение из-за женщин было мимолётным, как и случилось сегодня из-за унижения до глубины души. Но как же быстро он вспомнил то, что было у него с женщинами в прошлом и в настоящем, и разволновался, охваченный глубоким пьянящим чувством: любовью, страхом и ненавистью...!
5
В полдень он вернулся в новый квартал и, уже подходя к нему, пробормотал, улыбаясь: «Вторая аллея справа, затем третьи ворота налево!» Он вспомнил, поднимаясь по винтовой лестнице, утреннюю девушку со смуглым лицом, и большими красивыми медовыми глазами; посмотрим, увидит ли он её ещё раз?... И в какой квартире, на каком этаже в этом доме она живёт?! Он остался дома – мать уже закончила свои дела с его меблировкой и расстановкой – до вечера, и на ум ему пришла мысль прогуляться по новому кварталу, разведать и исследовать его; он оделся и вышел.
У ворот здания он немного задержался и стал осматриваться по сторонам, как будто для того, чтобы выбрать, с какой стороны начинать исследование. Но прежде чем прийти к какому-то единому мнению, он почувствовал, что к нему кто-то приближается, обернулся и увидел человека, который, как он предполагал сегодня утром, был учителем Нуну; он шёл тяжёлыми шагами, радушно и весело улыбаясь, и протянул ему свою грубую, словно верблюжью, ладонь, сказав:
- Добро пожаловать, новый сосед!... Хорошего вам дня!..
И он поприветствовал нового соседа... Он и не ожидал такого сюрприза от того, кто кричал: «Да будет проклят тот, кто любит этот мир!» Он ответил, улыбаясь всем лицом:
- Приветствую вас, мастер!..
Учитель жестом указал на стул, что стоял перед его лавкой, и сказал с улыбкой, не покидавшей его толстые губы:
- Извольте присесть на минутку... прекрасный день!
Ахмад несколько колебался, но не из-за того, что принятие предложения учителя противоречило его намерению, с которым он вышел на улицу, а потому, что его отталкивающий нрав не предполагал подобного великодушного приглашения без всякий колебаний. Ахмад прямо в лицо ему заявил о своём сомнении, и тот звонким грубым голосом ответил:
- Я поклялся Хусейном, – что если вы не преследуете какую-то цель, требующую спешки, – то не откажете мне в любезности... эй мальчик, эй, Джабер, принеси чаю... и кальян!...
Ахмад благодарно принял его приглашение: с радостью, в равной доле смешанной с сомнением, и подошёл к стулу, пока учитель на миг отлучился и вернулся с ещё одним стулом. Они сели рядом.
Лавка каллиграфа походила на все остальные лавки и по размеру, и по изысканности, и была битком набита всякими прелестными плакатами, а среди них был стол, на котором были расставлены краски, кисти, линейки. К одной из его ножек был прислонён большой плакат с такой надписью: «Бакалейная лавка Хан Джафар», а под этим названием виднелось имя владельца лавки, написанное карандашом и ещё не раскрашенное. На хозяине были надет джильбаб, верхний кафтан и шапочка; на вид ему было около пятидесяти, он был среднего роста, крепкого сложения, с большой головой, и крупными, чёткими чертами лица пшеничного цвета с насыщенным румянцем, на котором выдавались виски, широкий рот, полные губы. Он сел со словами: