- Ты знаешь дорогу в убежище?
Вместо него служанка быстро ответила:
- Я знаю, господин...
Вся семья в кромешной тьме проследовала к двери и вышла в коридор, нащупывая стену вдоль винтовой лестницы. Там до их ушей донеслись крики из всех домов; тишину разорвало хлопанье открывавшихся дверей, быстро бегущих по лестнице ног, нарастающий гул голосов, нервно переговаривающихся и смеющихся. Вереницей они спускались, ориентируясь по перилам, переходя через море тьмы, ведомые ужасом и страхом. Их вели по пути неясные очертания жильцов, их голоса. Им не нужно было просить служанку указывать путь; крытые проходы казались тёмными, как и дома изнутри. Сильную темень последнего прохода разбавлял бледный свет звёзд. К ним снова вернулся страх при воспоминании о той адской ночи; они были подавлены ими, и обращали к небу лица всякий раз, когда оно появлялось впереди. В непрекращающемся потоке людей они достигли входа в убежище и по лестнице спустились под землю, оказавшись в просторном месте, посреди яркого света электрических лапочек, слепящего усыплённые темнотой глаза. Полоток и стены оставляли в душе наблюдателей глубокое ощущение своей прочности и надёжности. По сторонам были расставлены прямоугольные деревянные скамьи, а посередине были насыпаны холмики из песка. Семья прошла к одной из колонн и заняла своё место. Люди разошлись, занимая места на скамейках и у колонн. Многие стояли в центре бомбоубежища из-за недостатка мест. Поначалу среди них прошёл страх: настолько острый, что смягчить его не могли ни их единение, ни свет, ни прочность стен. Они прошли через мучительную боль ожидания, и их глаза говорили о страдании сердец. Отец посмотрел на часы и пробормотал:
- Два часа утра!.. То же самое время, что и в ту ужасную ночь!...
Ахмад переживал так же, как и отец, и даже больше, однако сказал насколько можно спокойнее:
- Тот удар был ошибкой, и это больше не повторится никогда, иншалла!..
Одна за другой прошло несколько минут в полной тишине. Молчание затянулось, и спокойствие стало незаметно проникать во все стороны, в ряды всё-ещё трепещущих людей. Они стали шептаться и разговаривать, раздался громкий смех. Затем одни успокоили других, и Ахмад посмотрел на лица тех что находились вблизи от него: все они были чужаками, и спешили громко поговорить. Один из них сказал:
- Ущерб не затронул места паломничества к голове Хусейна[35].
Другой ответил ему:
- Скажи «иншалла»!
- Всё происходит по воле Аллаха.
- И Гитлер питает глубокое уважение к исламским землям!
- Говорят, что он скрывает в тайне свою исламскую веру!
- Судя по нему, это вполне вероятно, разве не говорил благочестивый и безгрешный шейх Лабиб, что видел во сне, как сын Али ибн Аби Талиба, да будет доволен им Аллах, опоясывал его мечом ислама?!
- А насколько была разгромлена эта половина Каира?
- Был разгромлен Сакакини – квартал, в котором большинство жителей евреи!
- А что, интересно, ждут от него исламские общины?
- Что он после того, как закончит войну, вернёт исламу его первоначальную славу, и сформирует из исламских общин великое объединение, а затем скрепит его и Германию договорами дружбы и союзничества!
- Тогда пусть поможет ему Аллах в его войнах!
- Он не даровал бы ему победу, если бы не были прекрасны его цели, однако любому воздастся по его намерениям!
Немолодой наш герой слушал всех этих говорящих одновременно с удовольствием и неприязнью; большинство из них были жителями квартала балади. Однако он не представлял себе, что их наивность может доходить до подобных вымыслов!... Или что на них воздействует исламская пропаганда – если она имела место – такое воздействие было смешно. Однако он не отрицал, что получал удовольствие от их беседы и невольного юмора. Он не лишил бы себя удовольствия посмеяться, если бы его взгляд не упал случайно на соперника, мастера Ахмада Рашида, притаившегося рядом с ним. Он тотчас же устремился к нему, и оба они обменялись рукопожатием. Затем Ахмад Акиф сказал ему: