Ахмад оказался в маленьком салоне, переполненном связанными вещами, стульями и частями мебели. Обеденный стол был поставлен посередине него и загружен посудой и скатанными в рулоны коврами. В нём было две двери – справа, вовнутрь, и напротив него. Он молча огляделся, а его мать ушла со словами:
- Знает Аллах, сегодня я не знала отдыха. О, горе матери, которая не произвела на свет девочку, что помогала бы ей, когда нужно! Ты вот сбежал в своё министерство, а твой отец по своему обыкновению забился в комнату, и не совестно ему – да простит его Аллах! – было спрашивать у меня позже: что я приготовила вам поесть? Как будто он спросил это у всемогущей колдуньи. Но к счастью, в нашем новом квартале в изобилии имеются продукты с базара, и я послала прислугу, чтобы купила нам таамийю[5], салат и баклажаны...
У Ахмада слюнки потекли, когда он услышал про таамийю, и глаза его заблестели от удовольствия. Затем он спросил у матери:
- А отец успокоился и уже оправился?
Женщина улыбнулась нежной улыбкой, доказывающей, что её зрелый возраст – пятьдесят пять лет – не лишил её женского кокетства, и сказала:
- Он отдохнул и оправился, слава Аллаху, и может быть, его мнение окажется правдой, однако квартира маленькая, комнаты тесные, и мы втиснули в них всю мебель, а то, что написано на лбу, нужно увидеть глазами!
Слушая мать, он стал рассматривать обстановку вокруг, заметил вестибюль, тянущийся слева, а справа от него находились две стены; с противоположной стороны были кухня и ванная. Его мать указала на комнату, что была напротив входной двери квартиры, сказав ему:
- Твоя комната.
Одна из двух комнат в вестибюле была подготовлена для сна его родителей, а про другую мать сказала:
- В ней мы будем хранить мебель твоего брата и оставим её пустой под его ответственность.
Он пошёл дальше, в комнату отца, и увидел, что старик сидит на своей кровати, и в глазах его светятся невозмутимость и покорность.
Акиф-эфенди, как и сын его, Ахмад, был высоким и худым, с густой белой бородой, на глазах – толстые очки, придающие его апатичному взгляду обманчивый блеск. Сын пристально посмотрел на него с опаской и подозрительностью, подскочил к нему, готовый отразить злобу, если тот начнёт с сарказмом говорить сам с собой по причине переезда в новый дом и начала новой жизни для Ахмада, и сказал:
- Поздравляю, отец!
Шейх спокойно ответил:
- Да благословит тебя Аллах. Всё во власти Его!
Ахмад кивнул головой и сказал:
- Однако мы напрасно так боялись, это сбивает нас с правильного пути. Разве ты не понимаешь, отец, что найти кого-либо между Сакакини и Хан аль-Халили будет тяжелее, чем поймать птицу, парящую в небе?!
Отец решительно сказал:
- Этот квартал находится под покровительством Хусейна, да будет доволен им Аллах, это квартал религии и мечетей, и немцы не так глупы, чтобы нанести удар по сердцу ислама, пока сами проповедуют благосклонность к мусульманам.
Ахмад улыбнулся и сказал:
- А если ударят по ошибке, так же, как уже ударили раньше по Сакакини, тоже по ошибке?
Отец, не вытерпев, сказал:
- Не спорь о праве, я уверен в том, что это место хорошее, и мать твоя, даже если она и неблагодарная болтунья, довольна, да и сам ты убеждён в этом. Однако ты утверждаешь ложную истину, и для вида демонстрируешь показную смелость. Ну же, сними свою одежду, и пойдём обедать!
Ахмад улыбнулся и удалился в свою комнату, говоря про себя: «Мой отец был прав». Он обвёл взглядом свою комнату, и обнаружил, что мебель его расширили, надавив на неё и уничтожив всю её гармоничность: слева стояла постель, справа – шкафы для одежды, далее была библиотека со сваленными рядом с ней в кучу книгами. В ней было два окна, и ему захотелось бросить быстрый взгляд из каждого из них. Он медленно подошёл к правому окну и открыл его: оно выходило на ту дорогу, по которой он пришёл, и из него он смог рассмотреть сверху достопримечательности квартала. Он увидел, что здания сооружены в виде большого по площади квадрата, и установлены на таком же квадратном дворе, который окружён другими маленькими квадратными домиками-магазинами, теснящимися вокруг узких проходов. Окна и балконы на фасаде зданий выходили на крыши лавок, забирая свою долю воздуха и солнца, и застилая остальные дома. Тот, кто смотрел из наружного окна одного из таких зданий, мог видеть большой четырёхугольник домов, глядящий в свою очередь из точки на одном из его рёбер; он видел в самом низу многочисленные квадратики, которые составляли крыши лавок, пересечённые запутанной сетью проходов и дорог, а впереди всего этого – минарет мечети Хусейна, благословляющий всё вокруг со своей вершины. Он почувствовал удовлетворение от свободного пространства, расстилавшегося перед ним, потому что из всего того, чего он боялся, самым страшным было выглянуть и увидеть лишь глухие стены. Затем он перешёл к другому окну, которое располагалось напротив двери в комнату, открыл его и увидел иное зрелище: самую низкую и узкую дорожку, ведущую к старому кварталу Хан аль-Халили с его закрытыми лавками и казавшемуся заброшенным, а с другой стороны дороги, вблизи, – бок здания, противоположного окнам и балконам его дома. Потом ему стало ясно, что крыши обоих зданий соединены более чем в одном месте, а их этажи, расположенные друг напротив друга, также соединены балконами, что наводило на мысль о том, что это одно здание с двумя флигелями, а с левой стороны от дороги начинался старый квартал Хан аль-Халили. Он увидел из своего окна его ветхие террасы, готовые развалиться окна, полотняные и деревянные потолки, покрывающие тенью запутанные дороги, а перед всем этим пространство занимали минареты, купола, вершины соборных мечетей и их оград, являя собой образ атмосферы утешения. Он видел это зрелище впервые, и счёл его более отвратительным, чем новый квартал. Так и продолжал он глядеть на странные зрелища, простирающиеся с этой стороны: то были правдивые образы, поражающие взор, которые можно сочинить лишь на бумаге, и не знакомые с чудесами природы или её воздействием; однако времени у него было не так много, ибо он тут же услышал стук в дверь и голос матери, которая звала его: