- Больше никогда не повторится трагедия избиения слепца...
- Радио Берлина принесло извинения за налёт в середине сентября!
- Это был налёт Италии, а немцы не ошибаются!...
Ахмад Рашид улыбнулся – он смог улыбнуться уже во второй раз – и сказал своему товарищу:
- Вы видели этих фанатиков-немцев?!... И что же вы?... Вы тоже как и они?
Акиф наслаждался – по своему обыкновению – тем, что разделял симпатии к побеждённым, а в этот раз победа была не на стороне немцев, и он сказал, не колеблясь:
- Совсем нет..., я на стороне союзников душой и телом, а вы?!
Молодой человек надел на глаза свои тёмные очки и сказал:
- У меня есть всего одна надежда: что победят русские и освободят весь мир от оков иллюзий!
Они немного отошли от группы беседовавших и увидели в самом конце последнего флигеля убежища, справа внутри, своего товарища, Камаля Халиля с семьёй. Акиф бросил на него заинтересованный взгляд. Он увидел сильно упитанную женщину и мальчика Мухаммада в пижаме, а также смуглую девушку с большими наивными глазами. Он увидел этого мальчика наяву, что вызвало у него огромное неуместное желание прикоснуться к нему. То, что он обрадовался своему открытию после стольких часов, было недалеко от истины. Он не мог больше задерживать на нём взгляд, и отвёл его в сторону, любуясь и получая удовольствие, а затем услышал, как Ахмад Рашид тихо говорит:
- Камаль Халиль и его семья!
Он спросил его:
- А эта девушка – его дочь?
- Да. У него есть Мухаммад и Наваль и ещё старшая дочь, замужняя!
Он украдкой посмотрел на неё, чтобы наполнить свои глаза этим наивным взором, источавшим живость и проворство. Она была закутана в зимнее пальто, а её чёрные волосы были заплетены в густую косу, она ещё зевала и кидала вокруг сонные взгляды. Камаль Халиль заметил их обоих и направился в их сторону с улыбкой. Они вместе стояли и разговаривали, и Акиф понял, что раз этот человек подошёл к ним, это должно привлечь к ним взгляды его семьи, и вполне вероятно, что те большие глаза будут рассматривать его – если ещё не изучили пока – на нём был широкий джильбаб и белая шапочка-тюбетейка, а лицо покрылось румянцем смущения и волнения. Он спрашивал себя: «Интересно, а помнит ли она его?» Они недолго простояли вместе, поскольку был объявлен сигнал окончания тревоги, и убежище охватило всеобщее движение, и Акиф попрощался со своими товарищами и пошёл к своим родителям. Отец сердито отругал его:
- И ты бросаешь нас в минуту опасности, когда открывают огонь, и спешишь к нам, когда снова всё безопасно?
Его мать сказала, засмеявшись:
- Аллах с нами во все времена!
И они незаметно проникли в поток людей, что направлялся к дверям и двигался очень медленно, чтобы подняться по лестнице и вернуться к себе домой. Дорогу освещал свет, проникавший из окон. Они поднялись в свою квартиру вместе с группой жильцов, из которых Ахмад узнал по голосу Камаля Халиля. Он поспешил лечь в свою постель, снова обуреваемый сном. Но перед ним долго стоял образ тех больших глаз и их нежный взгляд...
9
Приближался Рамадан, и оставалось всего несколько дней, отделяющих восход молодого месяца. Но Рамадан никогда не наступает первого числа, ему обычно предшествует подобающая его святости подготовка, и мать Ахмада не упускала это из виду. Она больше всех отвечала за то, чтобы справить этот месяц с пышностью и блеском. И однажды из её слов возникла семейная поговорка: «У этого месяца есть как права, так и обязанности». Её слова были адресованы Ахмаду. Он понял их смысл и сказал в свою защиту:
- У Рамадана есть права, это бесспорно, однако война – это тяжкая обязанность, которая попрала все права!
Мать сказала тоном, в котором сквозило недовольство:
- Аллах не отменял этот обычай для нас!
Тут проснулась его алчность, и он сердито сказал:
- Пусть Рамадан пройдёт так же, как проходят все другие месяцы, и мы восполним всё пропущенное нами в последующие, мирные дни.
- А орехи, кунафа и катаиф[36]?!
Эти слова произвели на него поистине волшебное воздействие – ко всему его возмущению – и не только потому, что возбуждали его аппетит, но особенно из-за того, что вызвали воспоминания о любимом месяце и о временах его юности, при том, что от этих нежных воспоминаний не было проку при фактическом удорожании, и они не смягчали пыла его жадности. Он сказал решительным тоном, несмотря на жалость, что пробудилась в его сердце: